Мы сделали это. Перезагрузка

Оля Чехова

12 марта 2024 года

Не могу сказать, от чего сейчас так трясутся мои руки: от увиденного на планшете Мела или от тяжёлого дыхания Кисы, который склонился ко мне так низко, что я чувствовала запах пива и сигарет от его свитера.

— Ну что? — уже тише спрашивает он, но в его голосе сквозит такая злость, что я невольно съёживаюсь, чтобы быть как можно дальше. — Ты ведь удивилась, но точно знала об этом дерьме, так?

Вместо ответа я смотрю на бледного Мела, с виска на щёку которого скатываются лихорадочные капли пота. Он смотрит в ответ, и в его глазах отражается такая боль — мука, — что мне становится дурно.

— Прости, Мел, я...

— Прости?! — взрывается Киса. — Прости, блять?!

Схватив бутылку с виски, он швыряет её в мою сторону, но выше. Коротко взвизгнув, я прикрываю голову руками и слышу, как стекло разлетается на части, ударившись о каркас старой трибуны.

— Кислов, ты охуел? — Хэнк хватает Кису за шкирку и отшвыривает, как нашкодившего кота. — Уймись, блять. Что там?

Боря протягивает руку, и я отдаю ему планшет. Вижу, как сильно трясутся мои пальцы. Парень несколько мгновений смотрит на экран, затем ведёт по нему пальцем и читает:

— Козлова А Будни собака майл точка ру. — Он переводит на меня удивлённый взгляд. — Ты видела?

Вскочив на ноги, я выхватываю у него планшет и убеждаюсь в его словах. Почта действительно Анина. Я хорошо запомнила адрес, потому что в прошлом семестре помогала студенческому организационному комитету и отправила по нему слишком много текста с правками. Волосы на затылке встают дыбом.

— Чё, удивилась, да? — зло смеётся Киса и пошатывается, ступив ногой в ямку. — Крысиная морда сука, ты сука, Бабич сука — блять, да вам, бабам, вообще доверять нельзя!

— Кис, — угрожающе цедит Хэнк, пока я чувствую, как глаза становятся влажными от подступающих слёз, — завали ебальник.

— А то чё? — выплёвывает Киса. — Въебёшь мне? Да валяй! Мне похуй! Вот только вопросы у тебя должны быть как нашей дорогой Чеховой, которая знала, что Анжела ебётся с преподом и молчала.

— Это был не мой секрет, — тихо отвечаю я, опустив взгляд на планшет. — Я не могла сказать...

— А-а, — с издёвкой тянет Киса и вновь приближается. Несмотря на вскинутую ладонь Хэнка, он всё равно хватает меня за локоть и грубо дёргает. — Секрет, значит? То есть, о шлюхе Бабич ты заботишься, на Мела тебе поебать? Типа, нормально всё у тебя? Ничё нигде не пережимает? Например, совесть.

— Уж про совесть бы молчал, — огрызается Хэнк и смыкает пальцы на запястье Кисы, отрывая его руку от моей. — Ты сам сколько пиздел Оле, что не принимаешь таблы, а нам с Мелом сказал молчать?

— Это нихуя не одно и то же! — орёт Киса. — Мои таблы вообще никого ебать не должны! А Чехова видела, как Мел, сука, сохнет по Бабич, и ничего, блять, не сказала!

— По-твоему, — хрипло сказала я, — я должна была предать доверие Анжелы, чтобы рассказать Мелу о том, к чему он не имеет никакого отношения?

— Никакого? — Лицо Кисы становится совсем красным, почти бордовым от крика и душащего его бешенства. — А ничего, что он её любит?

— И что? — с вызовом спросила я, вскинув подбородок. — Они не вместе. Мела не касается, с кем встречается или спит Анжела.

— Оля, — тихо окликает меня Егор, и я вздрагиваю, потому что уже забыла о том, что он тоже здесь, — он же препод. Он старый и женатый.

Я оглядываюсь на него. Мел не смотрит на меня и теребит край шарфа между пальцами. Даже в такую тёплую погоду он всё равно пришёл в пальто.

— Прости, Мел, но это не наше дело — не твоё и не моё. Анжела и Сенин сами разберутся со своими отношениями.

— Да какие нахуй отношения? — Киса отталкивает руку Хэнка и отступает, принимаясь мерять шагами голую землю перед трибунами. — Этот старый хрен пиздит своей жене и поёбывает малолетку на стороне! Это, блять, отношения? Ну нихуя себе. А давайте спросим у жены Сенина, что она думает об этих отноше-ениях? М?

— Прекрати, — осаживает его Хэнк и подходит ближе, чтобы опустить ладонь мне на плечо и крепко сжать, ободряя. — Твоя наркота вообще незаконна. Может тогда и ментам заодно скажем про твои «отношения»?

— Сука, ты вообще не лезь! — шипит Киса и демонстрирует Хэнку средний палец. — Я, блять, гроблю только себя, понятно? А Бабич трахается с чужим мужиком, отшивает Мела и ведёт себя так, будто она, ебать, королева.

— А сколько занятых девчонок ты переебал, справедливый ты наш? — Хэнк находит в себе силы, чтобы ехидно усмехнуться. — Ты, Кис, или трусы надень, или крестик сними.

Кислов открывает рот, но осекается, поняв, что ему нечего ответить на этот выпад. Потому он снова принимается за меня.

— Ты знала, блять, ты всё, блять, знала.

— Знала, — киваю я, скрипнув зубами. — Но я обещала Анжеле хранить это в тайне. Они с Мелом не в отношениях и никогда не были. — Я оглядываюсь на Егора, и он, почувствовав мой взгляд, поднимает голову с покрасневшими глазами. — Я не могу представить, что ты сейчас чувствуешь, как тебе больно. Но, Мел, это жизнь Анжелы. Она тебя ясно дала понять, что ты ей не больше, чем друг. Не злись на Анж за то, что она не может ответить на твои чувства взаимностью.

— Но мне от этого не легче, — едва слышно отвечает он.

Я не нахожу, что ответить. Что тут можно сказать? Мел высокодуховная и лиричная натура, он всегда видел мир иначе, чем мы. Словно Шекспир переродился в теле Егора Меленина и по сей день мается на земле, не находя своего места, чтобы выплеснуть все те чувства, что его терзают.

Однако это всё равно не даёт ему права требовать от Анжелы ответных чувств, какой бы сильной не была его любовь к ней.

— Мел, — зовёт друга Хэнк и, обойдя меня, присаживается перед ним на корточки, — чувак, невзаимность — это хреново, я тебя понимаю. Но оставь это. Пусть Бабич сама разбирается с последствиями своего выбора. Не стоит в это лезть, никому легче не станет. Тебе уж точно. А Анжелу ты точно потеряешь, если попытаешься вмешаться в эту ситуацию.

— Блять, да что ты вообще можешь знать о невзаимности? — Киса бросает в мою сторону почти бешеный взгляд, и я отворачиваюсь, не в силах его вынести. Уж слишком много в нём личного, в чём я не хочу копаться. — Если Мел мужик, то он возьмёт дело в свои руки и вернёт Бабич.

— Ты дурак? — не выдерживаю я, поворачиваясь к нему на пятках. — Анжела с Мелом никогда не встречались. Она ему ничем не обязана, а никто из вас не имеет право вмешиваться, понятно? Тебе что, больше всех надо?

— Да, — цедит Киса, приблизившись ко мне, — больше всех надо. Мне, в отличие от тебя, — он больно тычет пальцем мне в грудь, — не похуй на лучшего друга.

Я искренне не понимаю, почему Киса так завёлся. Да, Мелу больно, я могу понять разочарование и злость от того, что он узнал. Но причём тут Киса? Какое ему дело до того, с кем спит Анжела? Хэнк сказал правду, в объятиях Кислова побывало немало девушек, у которых были парни. Но ни себя, ни их виноватыми он не считал. Зато на мою подругу решил спустить всех собак.

— Мне не всё равно на Мела, — медленно отвечаю я, откидывая в сторону руку Кисы. — Но, в отличие от тебя, я мыслю здраво. Если ты успокоишься и подумаешь, то тоже всё поймёшь.

— А ты, сука, мне не указывай! — снова заводится Киса, бешено сверкая глазами. Его волосы взъерошены, а кулаки стиснуты, будто он и правда хочет меня ударить. Совершенно ни за что. — Ты ебать какая дерьмовая подруга, Чехова. Зато отличная подружка своим шлюхам. Чё, нашла себе подобных, а?

— Ты заебал.

Не дав Кислову опомниться, Хэнк хватает его за локоть и оттягивает назад. Да так грубо, что Киса едва не падает. Он резко вскидывает голову и впечатывает удар кулаком в челюсть Хэнка. Эти двое хватают друг друга и молотят по головам и животам, не сдерживая сил. Я стою на трибунах и держусь за щёки, в ужасе глядя на парней и понимая, что не могу ничего сделать.

Хэнк уворачивается от очередного удара Кисы и, вывернувшись, хватает того за горло и сжимает шею локтевым сгибом. Кислов выгибается, пытаясь вырваться, но Хенкин не даёт ему этого сделать.

— Да отъебись! — орёт Киса, не оставляя попыток вывернуться.

Киса сильный, но Хэнк сильнее. И прямо сейчас по его венам кипит не бешенство, а чистая злость. Та самая, которая может проломить кулаком стену.

— Если не понял, я тебе популярно объясню. — Хэнк рывком заводит руку Кисы ему за спину и заламывает. Кислов выгибается дугой от боли и орёт благим матом, проклинает весь род Хенкиных до седьмого колена. — Если ты ещё хоть на тон поднимешь голос, когда говоришь с ней, если ты ещё раз обзовёшь её хоть сукой, хоть ещё как, если ты ещё хоть пальцем тронешь Олю, я обещаю, Кис, я тебя сломаю.

— Да пошёл ты нахуй! — почти визжит Киса, теряя последние остатки человечности. — Чё, нахуй, защитник, да? Присунуть тоже хочешь, а? Только опоздал! — Преодолев боль, Киса оглядывается на Хэнка и, брызжа слюной, ржёт: — Только я её уже расчехлил, понял?

Я слышу громкий хруст и в ужасе накрываю ладонями лицо — Хэнк сломал Кисе руку. Взвыв раненным зверем, Кислов падает на колени, а затем ныряет лицом в грязь. Но Хэнку мало — он разворачивает Кису, садится сверху и, схватив за грудки, наносит несколько сильных ударов. В нос, в челюсть, в глаз. Кислов пытается бороться, здоровой рукой цепляется в лицо Хэнка, чтобы выдавить глаза, но тот хватает его за шею и бьёт затылком о землю. Раз, раз, ещё раз.

Я в ужасе трясу Мела за кофту.

— Егор, боже, разними их! Хэнк же его сейчас убьёт!

Мел пытается встать, но ноги его не слушаются. Он заваливается набок и скатывается с трибун на землю.

Плюнув на него, я бегу к дерущимся парням и хватаю Хэнка за плечо.

— Боря, хватит, хватит! Пожалуйста!

— Ты слышала, что он сказал! — кричит Хэнк и громко стонет — кулак Кисы угодил ему в кадык.

Этой секунды мне хватает, чтобы стащить Хэнка с Кисы и прижаться к нему всем телом, заливая слезами синий трешер. Их внезапно стало так много, будто во мне прорвало плотину.

— Хватит, пожалуйста, хватит!

— Суки, — сипит Киса, садясь и завяливаясь на ноги. Его лицо опять превратилось в сплошное месиво из крови и слюней. — Какие вы, блять, суки.

— Заткнись! — кричу я ему, и Кислов, поджав губы, наконец затыкается и хватается за сломанную руку. — Смотри, в кого ты превратился! Ты неадекватен, Кислов!

— Я не адекватен?! — Разбитые губы Кисы кривятся в усмешке, но лицо тут же заходится в судороге, и он шумно выдыхает. — Этот пидорас на меня накинулся, сломал руку, а неадекватен я?

— Боже, — выдыхаю я, разочарованно качая головой и прижимаясь лбом к плечу Хэнка, который сидит молча и тяжело дышит. — Ты опять нажрался таблеток.

Это единственный логичный вывод, который можно сделать, глядя на поведение Кисы. Оно не просто неадекватное, оно больное. Люди в здравом уме себя так не ведут, не говорят подобные отвратительные вещи в лицо лучшим друзьям. Зря я надеялась, что он сможет побороть себя и свою зависимость. Киса уже пропал.

— Да не принимал я нихрена! — вспыхивает Кислов и сплёвывает сгусток крови в траву. — Чист я, блять, понятно? Я же, сука, пообещал!

Его слова меня не убеждают, но я решаю промолчать и треплю Хэнка за плечо.

— Борь, идём. Тебе надо умыться.

У него рассечена бровь, кровь из которой залила левую половину лица. И всё же выглядит он гораздо лучше Кисы, который с ног до головы перемазался в грязи. Кивнув, Хэнк поднимается на ноги и тянет меня за собой. Оглянувшись на Кислова, который тоже пытается встать на подкашивающихся ногах, он тихо произносит:

— Надеюсь, хоть теперь до тебя дошло. Больше не подходи к Оле, понял?

Хотя последняя фраза даже не вопрос. Один потемневший взгляд говорит о том, что Хэнк сделает с Кисой, если тот снова попытается меня задеть. Я совсем не рада тому, что случилось и тому, что два моих друга едва не убили друг друга, но за то, что Хэнк за меня вступился, я безмерно ему благодарна. Противостоять врагам куда проще, чем друзьям.

— Да пошёл ты, — огрызается Киса, но уже тише и без прежней ярости. — Что хочу, то и делаю, еблан.

Поджав губы и выдохнув через нос, Хэнк резким движением размазывает кровь по лицу и, развернувшись на пятках, быстрым шагом уходит прочь с заброшенной спортивной площадки. Заметавшись, я смахиваю с лица град слёз и, схватив упавшую на землю куртку, останавливаюсь перед Мелом, сидящим на камнях и глядящим перед собой.

— Прости, Мел, что не сказала, но я не могла иначе.

Мел молча кивает, и я, бросив последний взгляд на Кису, который тоже смотрит на меня, устремляюсь бегом вслед за Хэнком. Он уже идёт вдоль ворот к задней калитке. Идёт так быстро, что я не успеваю за ним, поэтому притормаживаю через десяток метров и просто кричу:

— Борь, да остановись же!

Не жду, что это подействует, но он всё же останавливается и медленно поворачивается. Я нагоняю Хэнка и, остановившись рядом, касаюсь его напряжённого плеча.

— Хэнк, пожалуйста, поговори со мной.

— О чём? — Он поднимает на меня стеклянные глаза.

— О том, что только что случилось. Я... — запинаюсь, потому что не могу собраться с мыслями. Меня до сих пор потряхивает от шока. — Просто поговори со мной.

— Оль, — нетерпеливо выдыхает Хэнк, — я сейчас так зол, что не способен себя контролировать. — Он мягко, что не сочетается с выражением его лица, отводит мою руку. — И я меньше всего хочу, чтобы ты восприняла моё раздражение на свой счёт.

— Но я не приму, — с жаром выпаливаю я и вытираю с подбородка остатки слёз. — Я же знаю, что ты злишься не на меня, а на ситуацию. И на Кису.

— И всё-таки, — он качает головой, — я не хочу, чтобы ты видела меня таким. Это... неприятно. Вдруг ты решишь, что я больной псих.

Почему-то от этих слов мне становится легче, и я издаю тихий смешок.

— Хэнки, я знаю тебя с трёх лет. И видела, с какой агрессией ты рубишься в приставку. Так что я в курсе, что ты конченый псих.

Губы Хэнка вздрагивают от сдерживаемой усмешки, а плечи уже не выглядят такими напряжёнными. Протянув руку, он ерошит пятернёй мои волосы.

— Дурочка.

— Допустим, — беззаботно пожимаю я плечами. — А ты псих. Боже, ну кто из нас идеален?

Хэнк прикрывает глаза и тихо смеётся, потирая переносицу. И, клянусь, это лучший звук, который я когда-либо слышала.

— Спасибо, Оль, — произносит он, посмотрев на меня. — Не знаю, как у тебя это получается, но ты определённо спасла меня от непредумышленного... чего-то.

— Давай сядем, — я киваю в сторону трибун уже нового поля. Пар по физкультуре сейчас нет, а футбольная тренировка начнётся только после занятий. — Я вытру кровь.

Хэнк касается пальцами рассечённой брови и нехотя кивает. Он даже послушно следует за мной к сидениям, пока я копошусь в сумке в поисках влажных салфеток.

— Садись, — командую я, и Хэнк покорно падает на ярко-жёлтое сиденье, откинувшись спиной.

— Не стоило ломать ему руку, — тихо говорю я, стирая с лица парня кровь.

— А ему не стоило так с тобой разговаривает, — с лёгким раздражением отвечает Хэнк. — Киса вообще берегов не видит, ему что друзья, что враги — посрать, кого гасить. Грёбаный наркоша.

— И всё же, — мягко настаиваю я, вытирая размазанные алые следы над светлыми бровями. — Ты же сам знаешь, чем больше Кису бьёшь, тем сильнее он сходит с ума.

— Это да, — невесело усмехается Хэнк, — ему явно нравится, когда из него выбивают всю дурь.

Я поджимаю губы, решив не отвечать, и тщательно вытираю щёки и скулы Хэнка — мягко веду салфеткой по коже, боясь сделать ему больно. Киса же явно не только по брови его задел, возможно у Бори болит всё лицо, хоть он этого не показывает. Сама не замечаю, как склоняюсь ближе, и кончик носа обдаёт тихим дыханием Хэнка. Он смотрит на меня, не моргая, и я вопросительно вскидываю брови. Дёрнув уголком рта, парень качает головой, и я веду салфеткой по линии челюсти и спускаюсь к шее, на которой уже застыли кровавые разводы.

— Мне не нравится видеть тебя таким, — бурчу я, комкая салфетки и пряча их в опустевшей пачке. Последней чистой вытираю свои руки, а затем смыкаю ладони в замок, зажав их меж коленями, и строгим взглядом смотрю на улыбающегося Хэнка. — И что ты лыбишься? Я же серьёзно.

— А мне нравится, когда ты обо мне заботишься, — выдаёт он, и я в ответ закатываю глаза, усмехнувшись. — В такие моменты ты даже милая.

— Вообще-то, я всегда милая, — дёргаю я плечом и выпрямляю спину. — Пожалуйста, не связывайся с ним больше. То, что происходит... Боже, — уронив салфетку на трибуну, я тру щёки пальцами, — не могу поверить, что наша дружба превратилась в это.

— Мы же не первый раз подрались, — морщится Хэнк и откидывается на спинку сиденья, подставляя лицо под солнечные лучи. — Просто не думай об этом. И поговори с Крысиной мордой, она уже совсем охуела. Сперва Маша, теперь Анжела, а дальше кто? Если она доберётся до тебя, я сверну её крысиную шею, отвечаю.

— Не знаю, — пожимаю я плечами и потираю ладонями, перекатывая ступни с пятки на носок. — Почему-то я не верю, что Козлова это сделала.

Хэнк недовольно пыхтит, и я оборачиваюсь к нему.

— Нет, серьёзно, не верю и всё. Она же понимает все последствия. Порой Аня ведёт себя как сука, но не думаю, что она пошла бы на такое? Зачем ей это? Натравить Мела на Сенина? Да зачем ей это?

— Не знаю, — Хэнк трёт пальцами веки. — Может, ей просто стало скучно, я хрен знает. Просто держись от неё подальше.

— Спасибо за заботу, — цокаю я языком и отворачиваюсь, покачав головой. — Но я не хочу делать поспешных выводов. Киса, вон, сделал, и смотри, к чему это всё привело.

— Киса просто ебанат.

— И тем не менее, — настаиваю я. — Сначала надо всё выяснить. Дай мне время, а потом я тебе всё расскажу.

— Не знаю. — Хэнк подаётся вперёд и упирается локтями в колени. Он прижимается к моему плечу, и этот жест вынуждает посмотреть ему в глаза. — Боюсь, за это время Киса с Мелом успеют что-нибудь натворить. Даже если ты права, и Козлова ни при чём, то возникают две проблемы: кто-то, имеющий компромат, подставляет её, и Мел, хоть убей, не забудет то, что увидел.

— Чёрт, — нервно смеюсь я, — надеюсь, он не устроит спарринг с Сениным.

— Дуэли больше в духе Мела, — слабо улыбается Хэнк, а затем кладёт голову мне на плечо. Я тяжело вздыхаю и прижимаюсь щекой к его макушке. — Я лучше сейчас на работу поеду, нет желания сидеть на парах. А вечером загляну к нему и поговорю. К тому времени Мел должен протрезветь и успокоиться.

— Если только Киса не будет подливать ему вискарь и масла в огонь.

Я замечаю ссадины на костяшках пальцев, и беру ладонь Хэнка в свою. Мягким прикосновением веду подушечкой большого пальца по ранкам и внимательно их рассматриваю. У Хэнка красивые руки с длинными пальцами и затвердевшими мозолями от работы. Ему не стоит их портить, разбивая о чьи-то лица.

— Всё хорошо, Оль, — словно читает мысли парень и ободряюще сжимает мои пальцы своими. — Заживёт.

— Слишком много вокруг в последнее время насилия, — качаю я головой, продолжая поглаживать костяшки его пальцев. — Ещё чуть-чуть, и мне станет плохо от этого.

Продолжая держать за руку, Хэнк отстранился и обнял меня, закинув вторую руку на плечо и крепко стиснув пальцы поверх кофты. Тело тут же окутывает его теплом, и меня совсем не смущает, что сам Хэнк весь в пыли от катания с Кисловым по земле. Его дыхание опаляет кожу на щеке, и я неуверенно поднимаю на него лицо. Глаза Хэнка внимательно смотрят в мои, и я снова ловлю себя на мысли, что наши лица совсем близко друг к другу — один миллиметр, и носы столкнутся.

— Оль, — уже тише говорит Боря, и отчего-то у меня по рукам бегут мурашки, — просто держись рядом, ладно? Киса больше тебя не обидит, я не позволю.

— Я за себя не боюсь, — также тихо отвечаю я. — Мне просто больно смотреть на то, во что превратилась ваша с ним дружба. Причём из-за меня.

— Это случилось из-за него, — уже твёрже отвечает Хэнк, и я слышу сталь в его голосе. — Если Киса считает, что может задевать тебя нападками и оскорблениями, то я буду задевать его кулаками. Это честно.

— Он стал слишком злым, — вздыхаю я и прикрываю веки. — После того, как мы с ним... Ну ты понял. Именно после этого он сорвался с цепи. Будто мстит мне.

Хэнк долго молчит, и я открываю глаза. Улавливаю смятение и внутреннюю борьбу в его глазах, но они быстро отступает, и он смотрит на меня с нежностью и заботой. Как же мне не хватало этого в последнее время.

— Оль, Киса сохнет по тебе уже много лет. Так что, его срыв меня не удивляет. Но он не имеет права срываться на тебя за то, что ты его отвергла. Ты ему ничего не должна.

Я в задумчивости прикусываю нижнюю губу. Да, очевидно, что Киса ко мне неравнодушен, если бы его отвергла любая другая, с кем он спал, его реакция не была бы столь разрушительна. Кислову было бы всё равно. Со мной же всё иначе. Возможно, именно поэтому его так зацепила ситуация с Анжелой и Сениным. Будь я младше и глупее, то наверняка бы испытывала чувство вины за то, что моя любовь к нему — исключительно дружеская. И даже после секса ничего не изменилось.

У меня нет никаких романтических чувств к Кисе. Я просто за него переживаю и хочу стереть всё, что произошло. С того самого момента, когда мы напились у меня в комнате. Знала бы я, что так всё обернётся, не позволила бы вспыхнувшей страсти затуманить мне разум.

— У тебя же ничего к нему нет? — вдруг спрашивает Хэнк. Он выглядит спокойным, но дрогнувший кадык выдаёт нервозность.

— Ничего, — качаю я головой и утыкаюсь лбом ему в подбородок. — Я определённо не знаю, что сейчас происходит с нашей дружбой и осталась ли она вообще, но я не влюблена в Кису. И это правда.

— Это хорошо, — кивает Хэнк, и мои губы трогает слабая улыбка.

— Почему же?

— Он бы разъебал тебе все нервы, Оль.

— Где ж мне тогда найти такого парня? — с сожалением вздыхаю я и вытягиваю вперёд ноги. — Чтобы наши чувства были взаимны, а он был ходячим грин-флагом?

— И что же для тебя грин-флаг? — смеётся Хэнк, потирая ладонью моё плечо.

— Спокойствие, уверенность, — принимаюсь перечислять я, загибая пальцы. — Чтобы он не кричал на меня и не злился из-за глупостей. Чтобы я могла доверять ему, а не бояться сказать правду, потому что буду выглядеть дурой. Чтобы обо мне заботились, и я хотела заботиться в ответ. Чтобы с ним можно было и веселиться, и молчать рядом. Знаешь, без напряга. Я не хочу вечно находиться в напряжении и волноваться о том, что я делаю что-то не так и хожу по лезвию ножа. Чтобы всё было естественно, как дышать или моргать. И чтобы моя голова не забивалась сомнениями.

— Звучит красиво, — улыбается Хэнк. — И спокойно. Мне нравится.

— Да, — киваю я. — Знаешь, раньше мне нравилось смотреть и читать про отношения с огоньком. Да нет, — я качаю головой, — с пожаром. Когда они оба сами сходят с ума и сводят с ума друг друга. Эти бешеные качели и сплошные рэд-флаги. Раньше мне казалось, что именно так выглядит любовь. Грубо, страстно, со слезами, ревностью и криками. А теперь понимаю, что это сплошная нервотрёпка.

— Мне кажется, когда вокруг и в мире вечно творится какой-то пиздец, семья, отношения и друзья должны быть тем самым защитным куполом, где можно отдохнуть, — задумчиво произносит Хэнк. — Чужие люди и так постоянно мотают нам нервы, так зачем ещё терпеть это от тех, кого мы сами выбираем?

— Папа мне часто говорил, что отношения и дружба должны приносить радость. А если в них ты постоянно плачешь, нервничаешь и истеришь, то это не то, что тебе нужно. Кажется, я только сейчас поняла, что он имел в виду.

— Умный мужик, я всегда это знал, — хмыкает Хэнк. — Чаще к нему прислушивайся, он всегда прав.

— И я никогда ему об этом не скажу, — фыркаю я и стучу кулаком по колену парня. — Мне хватает его любимого «я же говорил».

Мы смеёмся, я отвожу взгляд к спортивному полю и осекаюсь. Со спортивной сумкой наперевес, из которой выглядывают футбольные мячи, в нашу сторону идёт Валя. Точнее не в нашу, а к первому ряду на трибунах, где обычно сидит тренер и воплем раздаёт указания. Зато смотрит он именно на нас.

Я ёжусь, и Хэнк замечает это. Он поворачивается, и они со Святовым встречаются взглядами.

— Хочешь уйти? — тихо спрашивает Боря.

— Угу, — киваю я и цепляюсь пальцами за лямку сумки. — Слишком неловко, лучше просто уйти.

— Хорошо. — Хэнк поднимается сам и тянет меня за собой. — Ты ещё собираешься на пары или тебя проводить до дома?

— Не стоит, — натянуто улыбаюсь я, чувствуя на себе пристальный взгляд Вали. — Мне нужно встретиться с девчонками. Ну, и поговорить с Козловой.

Мы быстрым шагом спускаемся вниз — Хэнк уходит вперёд, а я притормаживаю и оборачиваюсь к футболисту. Он присаживается на корточки и завязывает шнурки на бутсах.

— Привет, — негромко говорю я, и Валя вскидывает голову, прищурившись. Я стою против солнца.

Парень выпрямляется и небрежным движением ерошит волосы. На его губах появляется едва заметная улыбка.

— Привет, Оль.

— Как... — я запинаюсь, понимая, как глупо будет звучать мой вопрос. — Как ты?

— Порядок, — кивает Валя. — А ты? Выглядишь расстроенной, это из-за меня?

— Нет-нет, что ты, — взмахиваю я руками. — Просто всё навалилось. Тяжело немного.

— Ты же знаешь, что всегда можешь обратиться ко мне за помощью? — спрашивает Святов и сокращает между нами расстояние. Но не настолько, чтобы нарушить моё личное пространство. — Пусть мы и не вместе, а ты меня не любишь, это ничего не изменило. Я всё также сделаю для тебя всё, что ты попросишь.

Сожаление вкупе с чувством вины опять накрывают меня с головой. Вот что со мной нет так? Почему я не могу ответить на чувства Вали взаимностью? Почему не могу просто любить его? С ним было хорошо и надёжно, весело и спокойно. Святов точно относится к категории парней грин-флагов, тогда почему во мне ничего не ёкает, когда я вижу его? От осознания собственной ущербности хочется расплакаться, но я выдавливаю улыбку и киваю.

— Конечно, я знаю. Спасибо. Ты... Ты тоже можешь на меня рассчитывать.

Валя улыбается, и я понимаю, что мне следует уйти, чтобы не душить себя сожалениями, а парню не рвать сердце своим присутствием. Махнув на прощание, я разворачиваюсь на пятках и догоняю Хэнка, который остановился возле выхода и ждал меня. Бросив мне вопросительный взгляд, он получает в ответ кивок, говорящий, что всё в порядке.

Когда мы приближаемся к кафетерию, я замечаю Лолу, Анжелу и Аню, сидящих за столиком в уличном кафетерии. Они о чём-то переговариваются, и я вижу, как Козлова нервным движением теребит прядь волос. Лица на ней совсем нет, и я, кажется, впервые вижу уверенную в себе и непоколебимую Аню такой расстроенной. Это точно не она. Такие, как Козлова, всегда знают последствия своих действий. Она не стала бы подставляться зная, что за этим последует взрыв.

— Оль, — окликает меня Хэнк, и я оборачиваюсь, — ты же давно уже хочешь поиграть в «Детройт», как насчёт завтра? Родители поедут на дачу, к бабке с дедом, а Оксана будет рада увидеть кого-то, кроме врачей в поликлинике и грязных подгузников.

Я широко улыбаюсь, впервые за последний час. Хэнк, как всегда, с ювелирной точностью угадывает, что мне сейчас нужно. Поиграть в приставку и не думать ни о каких проблемах? Чёрт, да я всеми руками и ногами «за»!

— Давай, — я протягиваю руку и хлопаю друга по плечу. — Но ты поможешь мне. Я не хочу выйти на плохую концовку, чтобы все умерли.

— Так в этом же и суть, — смеётся Хэнк, поправляя сползшую лямку рюкзака. — Самостоятельно делать выборы, а потом наблюдать за последствиями.

— Ну уж нет, — отмахиваюсь я. — Я даже в Клуб романтики играю по гайдам. С моей проницательностью в конце обязательно кто-то умрёт. Так что ты обязан вывести меня на хорошую концовку.

— Ладно, — качает головой Хэнк, не переставая улыбаться, и сгребает меня в охапку на прощание. — Тогда закажу завтра пиццу. Или роллы? Или всё вместе?

Хмыкнув, я пожимаю плечами.

— Мне без разницы, я всё равно съем.

— Беги уже, — Хэнк подталкивает меня в сторону. — Твои подруги во мне сейчас дыру просверлят.

— Пока, Хэнки, — машу я.

— Пока, Ольга Артуровна.

Я спешу к девочкам, и Лола убирает сумку со стула, освобождая мне место. Запыхавшись, я плюхаюсь на сиденье, роняю руки на стол и, втянув носом воздух, спрашиваю:

— Как всё прошло?

Козлова кривит губы в усмешке и мрачно выдаёт:

— Просто охрененно. Ректор сказал, чтобы я снесла канал, написала объяснительную, принесла извинения Фёдоровой за вторжение в её личную жизнь, а ещё мне велели по собственному желанию покинуть оргкомитет.

Я удивлённо вскидываю брови. Нехило. Даже парней, которые обоссали дерево в кафетерии, только отчитали на общем собрании и погрозили пальчиком. А тут такое.

— Ты ему объяснила, что тебя взломали? — интересуюсь я и с благодарностью принимаю стакан с кофе из рук Лолы. — Ректор же должен войти в положение.

— Будто он мне поверил, — морщится Аня и смахивает со стола невидимые крошки. — Сказал, что я должна отвечать за последствия своих действий, а не придумывать оправдания. Да я бы рада, только не за чужие же. Пиздец, найду, кто меня подставил, замурую в стене туалета. Живьём.

— Не поймите меня неправильно, — вздыхает Анжела и подпирает щёку кулаком, — но мне даже жаль Машу. Всё так... некрасиво вышло. Ещё и лицо этой девочки засветилось. Не представляю, что с ней будет, если она увидит, как эти ролики гуляют по сети.

— Я уже написала в поддержку, — говорит Аня, жуя губы, — чтобы удалили канал. Но от видео уже не избавиться. Такие вещи в интернете быстро размножаются.

— Оль, а ты где так извозилась? — вдруг спрашивает Лола и ведёт ладонью по моему плечу, стряхивая пыль. — По земле с Хэнком катались? Не знала, что вы уже перешли на новый уровень отношений.

— Нет, это... — Я одёргиваю кофту и со вздохом смотрю на девчонок. — Я, собственно, тоже с плохими новостями.

— Куда ж ещё больше? — вскидывает брови Анж, и я пытаюсь проглотить тугой ком, застрявший в горле. Как ей об этом сообщить?

— Что случилось? Выкладывай, — командует Лола.

И я всё выкладываю. О видео, о письме с адреса Козловой, о том, как парни подрались, и Хэнк сломал Кисе руку. На последнем Гараева стискивает пальцы в кулаки и краснеет от злости.

— Сука, Кислов. Да я ему за такую хуйню ебало раскрошу. Вот же пидорас.

— Но я ничего не отправляла! — вскрикивает Аня, не обращая внимание на кипящую от негодования Лолу. Кажется, что она сейчас расплачется. — Блять, Василием Петровичем клянусь!

— Да, клятва собакой очень весомая, — фыркает Лола.

— Он мне как ребёнок, — огрызается Козлова.

А я же смотрю на бледную как бумага Анжелу, у которой трясутся руки, а по щекам бегут серые слёзы. Она громко всхлипывает и испуганно накрывает губы ладонью, а девочки умолкают.

— Блин, Анж, прости, — тон Лолы становится мягче, и она ложится животом на стол, чтобы взять подругу за руку. — Блять, я даже не знаю, что сказать.

— Мел же всем расскажет, да? — шепчет Анжела, глядя на меня красными от слёз глазами.

— Не думаю, — качаю я головой, но мой голос звучит неуверенно. — Но возможно, он полезет с серьёзным разговором к Роману Арнольдовичу. Чёрт, Анж, я не знаю. Там ещё в Кисе проблема, он его подначивает.

— А все проблемы всегда идут от Кислова, — снова заводится Лола и бьёт кулаком по столу. — Гандон, мразь, тварь, да я...

— Кто мог прислать те видео? — перебивает её Анжела. — Кто вообще мог это снять? Мы же прятались, я была осторожна.

— Анжела, — я кладу ладонь ей на предплечье и мягко сжимаю, — видео было сделано с балкона гостиницы. Думаю, вас просто увидели на входе.

Тихо всхлипнув, Анж качает головой и накрывает зарёванное лицо руками.

— Значит, — медленно произносит Лола, — снимал или сам тот, кто отправил письмо, или ему его переслали. Блять, как понять, кто это был?

— Я знаю, где он взял видео, — тихо, почти беззвучно произносит Козлова, и мы устремляем к ней вопросительные взгляды. Даже Анжела перестаёт плакать и часто моргает, глядя на неё. — Моя предложка. То видео было там.

— Какая ещё предложка? — В моей голове одновременно столько мысли, что я не успеваю понять, о чём идёт речь.

— К моему каналу была привязана анонимка, — со стеклянным взглядом отвечает Аня. — Туда всё и скидывали новости — важные или не очень. Иногда оскорбления, но не в них дело. Недели две мне прислали видео с Бабич и преподом. Я не одобряю отношения с женатыми мужиками, но выкладывать не стала. — Она бросает виноватый взгляд на Анжелу, которую уже бьёт крупная дрожь, а бледный лоб покрылся испариной. — Прости, что не рассказала. Я просто не знала как.

— Выложить не выложила, — сердито цедит Лола, сверля Козлову уничтожающим взглядом, — но видео не удалила.

— Я просто не думала, что кто-то это увидит, кроме меня, — оправдывается Аня. — Серьёзно, мне просто в голову не приходило, что меня могут взломать или достать мой телефон. И те видео с Машей тоже там были. Я не хранила их в галерее, чтобы не забивать память, и отправила сама себе в анонимку, чтобы не потерять.

— Заебись, — хлопнула по столу Гараева, вконец обозлившись. — Просто охуенно, Козлова.

— И много у тебя там подобных видео и фото накопилось? — осторожно спрашиваю я, глядя на мнущуюся Аню.

— Поверь, — мрачно усмехается она, — достаточно, чтобы уничтожить репутацию половины универа. И нескольких преподов. Не только Сенин женат и трахает студенток. А некоторые даже по мальчикам.

— Меня вот что удивляет, — недовольно качает головой Лола и встряхивает копной волос, пытаясь сбросить напряжение. — Почему всё эти анонимы не выкладывают в сеть эту хуйню сами?

— Потому что их можно будет найти и наказать, — тихо отвечаю я. — А в Буднях никто бы не узнал истинного автора, а весь гнев вылился бы на Козлову.

— Да, — кивает Аня. — Всё так.

— Что теперь делать? — тихо спрашивает Анжела, вытирая салфеткой потёкший макияж.

— Ну, для начала не реветь, — отрезает Лола. — И больше не встречаться с Кантом. Особенно там, где есть другие люди.

— Хэнк обещал, что сегодня поговорит с Мелом, — добавляю я, потирая пальцами нахмурившийся лоб. — Он постарается его успокоить и вразумить. Надеюсь, получится.

— Мне ведь нужно расстаться с Ромой, да? — совсем сникает Анжела. — Остановить всё, пока не поздно?

— Блять, да мы тебе это с первого дня говорили, — психует Лола. — А теперь тебя волнует наше мнение?

Я сильно пинаю подругу под столом, и она со злостью захлопывает рот, стукнув зубами.

— Я просто не знаю, что мне делать, — опять начинает плакать Анжела, и я, не выдержав, притягиваю её к себе, обнимая и поглаживая по волосам.

— Знаю, у меня не то чтобы есть право высказывать своё мнение, — вкрадчиво произносит Аня, — но я не вижу здесь выхода, который тебя устроит. Да, есть надежда, что Меленин захлопнет варежку и промолчит, но где гарантия, что видео не окажется в сети?

— Ой бля-ять, — стонет Лола, пряча лицо в ладонях.

— Вот именно, — кивает Аня, к которой начинает возвращаться самообладание. — Расскажи всё Сенину. В конце концов, он мужик, он старше, и это он предал свою семью, связавшись с тобой. Значит он и должен решать эту проблему. Если всё вскроется, на тебя будут косо смотреть, но скоро все об этом забудут, потому что появится новый инфоповод. А вот он потеряет семью, репутацию и, скорее всего, работу. Так что думаешь, нужно ли ему рассказывать?

Вопрос риторический, мы все понимаем, что Анж должна поставить любовника в известность, рассказать, что над его башкой уже занесли меч. Анжела ничего не отвечает и утыкается лицом мне в грудь, оставляя на кофте разводы от косметики и окончательно порча её. Но это сейчас неважно, в конце концов, эти объятия всё, что я могу ей сейчас дать. Потому что как быть, я пока не знаю.

***

По лестнице на пятый этаж я поднимаюсь медленно и погружённая в невесёлые мысли. С девочками мы расстались, так и не решив, что делать с анонимом, укравшим канал Козловой. Ни у кого не было идей, как его вычислить. Договорились, что пока Аня займётся поддержкой телеграма, а я спрошу у Кузи, можно ли как-то вычислить этого человека. Ну, а Бабич предстоял тяжёлый разговор с Сениным, но завтра, потому что сегодня он сразу после второй пары уехал за город к родителям.

Я слышу, как внизу грохочет подъездная дверь, и продолжаю подниматься, размышляя. Кто может быть анонимом? Знаем ли мы этого человека? И в чём его цель? Надоело, что Козлова не выкладывает самую жесть из анонимки и решил взять дело в свои руки? Тогда почему начал именно с Маши? И зачем отправил видео Мелу? В чём вообще смысл?

Надеюсь, Аня сумеет убрать новую версию Будней из интернета, потому что я боюсь получить новое уведомление и увидеть то, чего не хотелось бы. Невольно мысли обращаются и ко мне. Делала ли я что-нибудь, что можно было снять и отправить в анонимку, чтобы опозорить меня? Вспоминаю, вспоминаю, и ничего не нахожу.

Вот для чего, как минимум, не стоит иметь секреты, чтобы никто не мог ими манипулировать.

Я слышу шаги внизу, но совсем близко, и оборачиваюсь. Киса. Он тоже вскидывает голову, и мы пересекаемся взглядами. Он смыл с лица грязь и кровь, кофту держит в руке, а его плечо обтянуто чёрной повязкой.

— Ездил в травму? — спрашиваю я, ожидая нового всплеска агрессии.

Но его не следует, Киса просто кивает, а затем указывает на свою руку.

— Повезло, Хэнк не сломал её. Просто выдернул руку из плеча. Вкололи обезбол, так что я ничего не чувствую.

Я выдыхаю с облегчением. Почему-то вывих звучит не так ужасно, как перелом. Хотя, может я просто себя успокаиваю. Я же не знаю, насколько сильной была боль.

— Я рада, что ты относительно в порядке.

— Относительно, да, — кивает Киса, и мы оба умолкаем.

Он чешет затылок пятернёй, уставившись себе под ноги, а затем снова поднимает на меня глаза.

— Слушай, Оль... То, что я сказал на поле...

— Не надо, — качаю я головой. — Давай не будем продолжать эту тему.

— Я хотел сказать, что на самом деле так про тебя не думаю, — всё же продолжает он и поднимается на несколько ступеней выше. — Я просто разозлился и уже не контролировал то, что говорю.

— Я думала, что ты ударишь меня, — тихо отвечаю я и цепляюсь пальцами за поручень. — Ты так орал... Я правда решила, что ты это сделаешь.

— Нет, нет, — торопливо говорит Киса и поднимается ещё на несколько ступеней, чтобы наши лица поравнялись. — Солнышко, я бы никогда так не сделал. Да, я наорал на тебя и сказал кучу хуйни, но... Это всё неправда, и я бы никогда тебя не ударил. Ты чего, это же я.

В том то и дело, что я больше его не узнавала. Мы и раньше ссорились, и Киса на меня орал, а я орала на него в ответ. Но никогда не боялась. А сегодня мне было страшно.

Сейчас Киса снова был собой, и эти бесконечные скачки настроения и поведения меня порядком вымотали. Я теперь не знаю, чего от него ожидать, и эта неизвестность пугает меня больше всего.

— Я не принимал больше таблетки, — тихо говорит он, заглядывая мне в глаза. Точнее, пытается, его собственные с трудом держатся открытыми из-за фингалов. — С тех пор, как пообещал тебе. Я чист.

Мне остаётся только кивнуть, ведь проверить это я никак не могу. А моё доверия уже покачнулось. И вспыльчивое поведение Кисы только обостряет моё недоверие ко всему, что он говорит.

— Я знаю, что ты не такая, — продолжает он. — Ты бы не стала спать с женатым мужиком и вообще, ты не шлюха. Я это знаю.

— Анжела тоже не шлюха.

— Давай не будем про неё говорить, — морщится парень, а затем осторожно берёт мою ладонь в свою. Она горячая, костяшки разбиты в мясо, словно Киса избивал стену. — Чёрт, Оль, я не знаю, что со мной. Может, это ломка так сказывается, я хуй знает. У меня будто планка слетает, и я вообще себя не контролирую. Я не хотел тебя обидеть. Только не тебя. Прости меня.

Он произносит эти слова, а мне всё равно не становится легче. Потому что здравая часть меня знает, что подобное опять повторится. Может не завтра и не через неделю, но обязательно повторится.

— Я прощаю тебя, — наконец отвечаю я, не знаю, произношу это искренне или только чтобы успокоить Кису и не давать ему новый повод для злости.

Лицо парня светлеет, и он улыбается. Так радостно и по-детски, будто от моего прощения зависело абсолютно всё.

— Мне не хотелось слишком долго сидеть в травме, — он неловко переминается с ноги на ногу. — Можешь обработать мне лицо и руки?

Поджав губы, я киваю и поднимаюсь на ступень выше, разрывая наш контакт руками.

— Конечно, идём.

Я открываю верхний замок, а нижний не поддаётся, он уже открыт. Кажется, папа дома. Опускаю ручку и открываю дверь. Мы с Кисой в молчании заходим в квартиру, и именно поэтому я с порога слышу приглушённые звуки, доносящиеся, кажется, из отцовской спальни.

О чёрт.

Мне двадцать лет, и сегодня случилось то, чего я боялась с подросткового возраста, но то, чего никогда не происходило. Я слышу стоны. Тихие, но очевидные.

Как же я невовремя вернулась. Отец привёл свою таинственную женщину к нам домой и занялся с ней сексом. Наверное, нельзя придумать момент для знакомства хуже, чем этот.

Брови Кисы ползут вверх, и он оглядывается на меня, чтобы спросить едва слышным шёпотом:

— Это же то, о чём я подумал?

Мне неловко, мне стыдно за то, что я стала невольным очевидцем папиной интимной жизни, поэтому я машу руками.

— Давай, на выход, сматываемся.

Кислову явно любопытно, кто папина женщина, потому что он вытягивает шею и пытается протиснуться мимо меня. Но я отталкиваю его и случайно задеваю вывихнутое плечо. Киса охает, дёргается, отступив назад, и запинается о папины ботинки. Я пытаюсь его удержать, но поздно — Киса падает назад и с грохотом опрокидывает вешалку. В квартире тут же воцаряется тишина, а затем в коридоре показывается папа, с голым торсом и поспешно застёгивающий молнию на джинсах.

Лицо родителя раскрасневшееся, волосы взъерошены, а глаза круглые, как пятирублёвые монеты. Он оглядывает меня, прижавшегося к стене Кису и, кажется, краснеет.

— Привет, пап, — лепечу я, натянув неправдоподобную улыбку. — Я дома.

— Но у тебя же ещё должны идти пары, — вскидывается отец и нервным движением поправляет волосы, а затем оглядывается на дверь своей спальни.

— Борисыч, — ржёт Киса, поднимая вешалку с пола, — да вы прям как подросток. Дочь за порог, а вы приводите домой девчонку, чтобы потрахаться?

— Слышь, щенок, — тут же вспыхивает папа, и Киса на всякий случай отступает назад, прячась за моей спиной, — следи за своим языком.

— Понял, — отзывается Киса и хлопает меня по спине. — Чехова, может, прогуляемся за домом? Ну, чтобы не видеть подъезд и ту, кто из него выйдет.

— Ну уж нет, — качаю я головой и скрещиваю руки на груди, с вызовов глядя на отца. — Да, ситуация для знакомства неловкая, но, пап, давай уже завязывать с секретами. Я не против того, чтобы у тебя была партнёрша, я просто хочу знать, кто она. Киса прав, ты как подросток прячешь её от меня.

Папа растерянно смотрит на меня, нервно почёсывая подбородок с отросшей щетиной, а затем кивает и вздыхает, сдаваясь.

— Я позову её.

Отец скрывается за дверью своей спальни, а я с облегчение скидываю кроссовки на коврик.

— Отпад, — тихо ржёт Киса, — у тебя появится мачеха. Даже интересно, кто это. Как думаешь, она сочная милфа?

— Закрой рот, или я вывихну тебе второе плечо.

— Молчу, молчу, — примирительно вскидывает здоровую руку Киса и тоже разувается.

Я мнусь в коридоре, ожидая знакомства с женщиной отца. Надеюсь, мы поладим. Не хочу, чтобы отцу приходилось делать выбор. Очевидно, что он всегда выберет меня, а я очень хочу, чтобы он был наконец счастлив и любим.

Наконец отец возвращается в коридор, а за ним, заправляя светлые волосы, неуверенной походкой следует женщина. Она роняет голову на грудь, избегая смотреть на Кису, тень дверного косяка скрывает невысокую худую фигуру, но я всё равно узнаю её. Слова приветствия так и застревают в глотке — я могу только нелепо открывать и закрывать рот, глядя на отца, не моргая.

Пап, ты серьёзно?

— Мама? — ошалело произносит Киса за моей спиной, и я вздрагиваю, совсем позабыв, что он тоже здесь.

— Привет, Вань, — кивает Лариса, а затем с дрожащей улыбкой смотрит на меня. — Оленька, здравствуй.

— Ага, — только и получается у меня сказать.

— Мы хотели вам рассказать, — оправдывается папа. Он тянет руку, чтобы обнять Ларису за плечи, но одёргивает себя и ведёт ладонью по ткани джинсов. — Но не могли найти удачного момента.

— М-да, — тянет Киса невнятным тоном, — зато сейчас нет никакой неловкости.

— Мы с Ваней пойдём, — проговорила Лариса, подняв взгляд на моего отца, и он кивнул, — а вы тут... поговорите?

Ни сказав больше ни слова, она проскальзывает мимо меня и, сунув ноги в тапки, которые я ранее не заметила, выталкивает сопротивляющегося сына за порог прямо в носках.

— Мам, да блять, стой... — бурчит Киса.

— Потом, всё потом, — упрямо твердит Лариса.

Когда дверь за ними захлопывается, я поворачиваюсь к отцу, разведя руками.

— Пап, Лариса Кислова? Серьёзно?

Он предупреждающе вскидывает ладони перед собой, а затем указательным пальцем манит за собой.

— Раздевайся, мой руки и иди на кухню. Поговорим.

Мне приходится подчиниться, и я скрываюсь в комнате, чтобы быстро скинуть с себя уличную одежду и запрыгнуть в домашний комбинезон. Когда я снова выхожу в коридор, входная дверь распахивается, и Киса наполовину просовывается в квартиру, протянув руки к валяющимся на коврике кроссовкам. Увидев меня, он быстрым взглядом смотрит мне за спину, а затем тихо произносит:

— Не вздумай сказать Борисычу про пять лямов.

— Да что ты, — отвечаю я, скрестив руки на груди. — Считаешь, он не должен об этом знать?

— Нет, — цедит Киса, и в его глазах опять вспыхивает опасный огонь, как сегодня на поле. — Его это не касается. Не порти жизнь нашим родителям. Мать заслуживает быть счастливой.

Хочу спросить у него, не заслуживает ли мой отец рядом с собой умную женщину, которая не ведётся на каждый звонок мошенников и не берущая деньги у наркобаронов Вята, но Киса хватает обувь и, резко выпрямившись, скрывается за дверью. Простояв неподвижно секунд тридцать, я выдыхаю и поворачиваю все замки.

Папа стоит у окна с кружкой чая, порция для меня дымится на столе. Подхватив свою кружку в руку, я подхожу к нему и делаю глоток, обжигая губы.

— Прости, что обломала тебе оргазм, — саркастично говорю я, и папа бросает на меня недовольный взгляд.

— Ты, вроде, говорила, что примешь любой мой выбор.

Да, любой. Кроме Ларисы Кисловой.

— Пап, честно, я хочу, чтобы ты был счастлив, но Лариса... — Я морщусь. — Чёрт, знаю, она хорошая, но она такая...

— Какая? — вскидывает брови папа.

— Бедовая, — подбираю я наконец слово. — Лариса — ходячая проблема. Мне кажется, мужчине, прожившему полвека, нужна другая. Более осознанная, которая не оставляет на включенной плите сковороду с котлетами и не уходит в магазин. И которая не рискует попасть под машину, потому что любуется радугой в витрине.

— Ты преувеличиваешь, — качает головой папа и отворачивается к окну.

Я делаю глоток чая, пытаясь подобрать аргументы поубедительнее. Я не обязана хранить тайну Кисы и его матери, потому что отец имеет права знать. Но я же не знаю, на какой стадии сейчас папины чувства. Вдруг он её уже любит? Тогда, узнав о долге, он расшибётся в лепешку, чтобы спасти семейство Кисловых от рабства Садовода. Была и обратная проблема — если я оставлю всё как есть, где гарантия, что наркобосс Кисы не узнает, что Лариса встречается с одним из лучших хоккейных тренеров в Крыму, и не переключит фокус внимания на нашу семью? А узнать, что семья Чеховых владеет огромной квартирой почти в центре, дачей в Ялте и двумя машинами — одна из которых сейчас пылится в дачном гараже, — проще простого.

Господи, не дай бог они поженятся.

Меня передёргивает от одной этой мысли, и папа это замечает. Его брови сходятся на переносице, и он, оттолкнувшись от подоконника, отходит к раковине, чтобы вылить туда остатки чая.

— Пап, — зову я, но родитель не оборачивается. — Ну прости, пап! Я просто не хочу тебе врать и говорю, что думаю. Конечно, главное решение за тобой. Просто я хочу, чтобы ты видел в Ларисе больше, чем милую неуклюжую соседку...

— Я хочу сделать ей предложение, — обрывает меня папа, и моя челюсть отвисает до пола. — И надеялся, что ты поможешь мне выбрать красивое кольцо.

Рука, держащая кружку с чаем, вздрагивает, и щедрая порция кипятка льётся на босую ступню. Резкая боль ослепляет меня до помутнения в глазах, и я истошно ору, выронив кружку. Та падает на пол и разлетается на осколки.

— Оля! — вскрикивает папа, бросаясь ко мне. — Ну как так?!

Я едва не падаю, когда он берёт меня под руку и усаживает на стул, подальше от пролитого чая и осколков, и бросается в гостиную за аптечкой.

Держусь за щиколотку и тихо скулю, браня наш суперумный чайник, разогревающий воду до ста градусов. Хотя он, конечно, не виноват, просто я не умею держать свои эмоции под контролем.

Папа возвращается в кухню с баллончиком пантенола и оранжевым тазиком для белья. Набрав полный таз холодной водой, он опускается на колени и, несмотря на мой плач и протесты, суёт мою ногу в воду. Я дёргаюсь, словно меня опять обожгло, но боль быстро отступает, уступив место облегчение.

— Оля, — качает головой папа, глядя на меня снизу вверх, — ни дня без происшествия. Не тебе говорить про Ларису, что она бедовая.

Поджав губы, я отвожу взгляд в сторону и смахиваю слёзы со щёк. Странное сравнение, Я не пыталась спалить квартиру по неосторожности. Наверное, потому что не готовлю. Но у Ларисы и без неуклюжести хватает проблем, только я о них пока молчу. Хотя про мошенников папа и так знает. Но такой уж он мужчина — сам же говорит, что деньги считают только те мужчины, у которых их нет. Посмотрела бы я на него, узнай он про пять миллионов. Или шесть, я забыла, какой долг там уже набежал.

— Понимаю, Лягушонок, это не просто, — уже тише произносит папа и гладит меня по колену, как в детстве, когда терпеливо объяснял, почему бабушка не может вернуться с того света. — Это перемены, к ним может быть сложно подготовиться. Но ты уже взрослая, а я не молодею. Ты уедешь в другой дом или в другой город, а я не хочу оставаться одиноким до конца своей жизни. Для нас с тобой это ничего не изменит. Ты всегда будешь самым дорогим и главным человеком в моей жизни. Моей дочкой.

Мутная пелена снова застилает зрение, но на этот раз не из-за боли. Чувство вины. Смаргивая слёзы, я шумно сглатываю и пытаюсь не разрыдаться, как ребёнок.

— Папа, я же не против твоей личной жизни. Просто Лариса... — Я всплёскиваю руками. — Она тебе не подходит.

— Но это же твоё мнение? — Папа склоняет голову к плечу, глядя на меня.

— Да.

— А чё мнение ещё есть?

— Твоё, — обречённо выдыхаю я, поняв, что ничего не могу сделать. — И оно приоритетно в этом вопросе.

— Вот именно. — Отцовские пальцы крепче сжимают моё колено. — Лягушонок, я люблю Ларису. — У меня внутри всё обваливается от его слов, а папа продолжает. — Мы столько лет жили рядом, по соседству, Лариса давно стала для меня близким человеком.

— Понимаю... — только и могу ответить я, глядя на осколки кружки на полу.

— Мы хотим ещё одного ребёнка, — огорошивает меня папа ещё одной новостью, и я аж вся выпрямляюсь.

— Чего? В сорок пять лет?

— И что? — пожимает плечами папа, усмехнувшись. — Я ещё ого-го, между прочим. Я недавно проверялся, мои сперматозоиды способны настругать ещё штук десять таких же милых девчонок. — Он щёлкает меня по носу, а я таращусь на него, как на психа.

— Пиздец, я в шоке. Пожалуйста, больше никогда при мне не говори про своих сперматозоидов. Это неловко.

— Сказал мой сперматозоид, — прыскает со смеху папа, и я, хотя меня совсем не смешно, отвечаю смешком.

— Ты знаешь, что поздние дети — это риски, — пытаюсь я призвать отца к логике разума последним доводом. — Тебе сорок пять скоро, а Ларисе... Почти сорок?

— Оля, я чувствую и знаю, что способен вырастить и воспитать ещё одного замечательного счастливого ребёнка. По-моему, это не так уж и плохо.

Только если он не от Ларисы. Боже, от семейства Кисловых в семье Чеховых одни проблемы.

Проходит ещё несколько минут, и папа вынимает мою ногу из тазика, чтобы обтереть насухо салфетками, и выливает на покрасневшую кожу половину баллончика пантенола. Отрезав от рулона несколько слоёв бинта, он завязывает повязку поверх белой плотной пены и, поставив мою ступню на пол, он опирается локтём на колено и протяжно вздыхает.

— Болит?

— Уже нет, — упрямо отвечаю я и отворачиваюсь к окну.

Глупо обижаться, но меня бесит, что папа так упёрся. Любит он, блин. Да как можно любить Ларису? Лично я с неё кринжую, как и мои подруги. У мужиков странные вкусы на женщин — чем страннее, тем лучше. Так, что ли?

— Утром ещё раз обработаем, — говорит он, игнорируя мой недовольный вид, и поднимается на ноги, подтягивая джинсы. — А ты лучше не бесись, а просто подумай. Будь разумным человеком, а не капризным ребёнком.

— Лучше ты подумай, — бурчу я. — Иметь в пасынках Кису — вот что неразумно.

Неожиданно папа смеётся и качает головой.

— Согласен, есть и минусы. Но ничего, мы справимся. Если будем семьёй.

Папа принимается убирать осколки и лужу чая с пола, а я кусаю губы, наблюдая за ним. Интересно, если бы я не вернулась сегодня раньше, папа рассказал о Ларисе в приглашении на свадьбу? Видимо он подсознательно понимал, что я не одобрю их союз.

А Киса, наверное, счастлив. Он всегда мечтал о таком отце, как мой папа. А уж Ларисе как повезёт — лучшего мужчину, чем Артур Чехов, не сыскать во всём мире.

***

13 марта 2024 года

Я лениво ковыряюсь вилкой в салате, пока Лола и Рита обсуждают новость дня — нет, века.

— Поверить не могу, — бубнит Лола, откусывая двойной бургер с говядиной и роняя помидор на салфетку, — великий Артур Борисович и чмошница Лариса Кислова. Лучше бы он на мне женился. Я хоть и ровесница его дочери, зато крутая.

— Лариса на работе сегодня была такая счастливая, — фыркает Рита, собирая куском хлеба соус с тарелки. — А я всё думала, чё у неё из задницы радуга хлещет. Видать, очень рада, что твой папа её больше не прячет.

Я бросаю взгляд на пустые стулья за нашим столом и перебиваю подруг:

— А где Анж и Крис?

— Анжелка поймала меня после второй пары и сказала, что поедет домой, — отвечает Лола и причмокивает, облизывая пальцы. — Плохо себя чувствует.

— Ещё бы, — качает головой Рита, — она в шаге от того, чтобы опозориться на весь город, а мы ничего не можем с этим сделать. А Кристину я попросила не звать?

— Почему? — недоумеваю я, вскинув брови.

— Да не доверяю я ей, — морщится Грошева и, отодвинув тарелку, берётся за десерт. — Она живёт в одной квартире с Машей. Откуда нам знать, что это всё было не одним большим планом?

— Ага, — смеётся Лола, — особенно та часть, где Оля находит видео из прошлого, а их сливают в Буднях. Ритка, не неси херню. Лично я не стала ей писать, потому что она мне никогда не нравилась. Честно, Олькинс, мы с ней общаемся лишь потому, что ты дружишь с ней. Меня уже заебало слушать её нытье, как её величество не ценят в театральном кружке, а сводная сестричка и свинья-отчим бесят дома. Надоело. У человека всегда всё плохо. Давайте бросим её в чёрный список, а?

Я качаю головой.

— Да хватит уже, девки. Да, Кристина своеобразная, но хорошая. Я и так виновата перед ней за ту ситуацию, когда набросилась с обвинениями.

— И не факт, что они были беспочвенными, — встревает Рита, и я бросаю ей недовольный взгляд. — А что? Не знаю, как у вас, но у неё вайб той самой подруги, которая помешана на главной героине и делает всё, чтобы быть единственным близким ей человеком.

— Да! — вскрикивает Лола и сбивает локтём свой телефон. — Сука! — Нырнув под стол, она поднимает мобильник, сдувает с экрана пыль и опускает экраном на стол. — Как в том фильме с Лейтон Мистер.

— И кто ж тогда главная героиня? — со скепсисом в голосе спрашиваю я.

— Ты! — в один голос отвечают подруги, на что я закатываю глаза.

— Какой бред.

— Бред, бред, — передразнивает меня Лола. — Я посмотрю, как ты запоёшь, когда мы все передохнем по одному.

— Ну вот что за хуйню ты несёшь? — обозлившись, говорю я, повысив голос. — Нихрена не смешно!

— Да ладно, ладно, — вскидывает перепачканные соусом руки Лола и говорит уже мягче, чуть заискивающе. — Мы же просто шутим.

— Не смешно, — повторяю я уже тише и опускаю взгляд в тарелку, почти нетронутую за полчаса.

— Оль, извини, — произносит Рита, толкнув меня коленом под столом, и я поднимаю на неё глаза. — Просто мы все сейчас на измене, вот и разгоняем. Не злись.

— Да не злюсь я, — хмыкаю я и бросаю вилку в тарелку. Сложив пальцы в замок под подбородком, смотрю на подруг. — Так навалилось всё. Киса со своими приколами, тупая Маша, непонятный чел, сливающий видосы, так теперь ещё и папа с Ларисой. И во всём этом говне ещё и к парам надо готовить.

— Я, кстати, знаю способ, как решить первую проблему, — улыбается Лола. Схватив из корзинки нож, она ведёт лезвием вдоль своего горла и кровожадно сверкает глазами. — Грохнуть Кислова. Если он будет в одной квартире с мамкой, то минус сразу две проблемы.

— Оригинально, — кивает Рита, — но незаконно.

— У Оли есть подвязки в ментовке, выплывем, — пожимает плечами Лола и вновь принимается за бургер, закатывая глаза от удовольствия.

— Кстати о подвязках, — Рита поворачивается ко мне. — Ты писала, что Хэнк должен поговорить с Мелом и образумить его? Что как?

— Понятия не имею, — пожимаю я плечами и наконец запихиваю в рот консервированный тунец из салата. — Его не было на парах. Мы сегодня встречаемся у него дома, чтобы поиграть в Детройт, тогда и спрошу.

— Офигенно вы все учитесь, конечно, — фыркает Рита, отламывая кусочек от торта. — Постоянно прогуливаете пары. Такими темпами могли не поступать, а, как я, пойти работать.

— Мы и так все работаем, — пожимает плечами Лола, а затем тычет в меня пальцем. — Кроме одной бездельницы.

— Ну, спасибо, — закатываю я глаза. — Анжела, между прочим, тоже не работает.

— Но она волонтёрит в приюте.

— Ей за это не платят.

— Зато капают баллы кармы.

Девочки смеются, а я, цокнув языком, поворачиваюсь к окну. Сегодня мы изменили свой традиции и на SOS-обед собрались не в кафе Кудиновых — они закрылись на санитарный день, — а в ресторане Бабича. Нам, как лучшим подружкам Анжелы, делают скидки на меню, поэтому обедать здесь не так накладно для кошелька. В глубине души радуюсь, что Киса здесь больше не работает — мне нужно от него отдохнуть какое-то время. Каждый раз, как мы оказываемся в пределах видимости, из меня вытекают все жизненные силы, поэтому мне срочно нужна передышка.

— Рита, — я решаю переключиться на другую тему, — а у тебя-то как дела? Как с тем парнем?

— С Сеней? — Рита улыбается, но мне кажется, что улыбка выходит натянутой. Будто она хочет нас убедить в том, что всё хорошо. — Да нормально. Работаем, общаемся. Вчера предложил жить с ним, дал ключи от своей квартиры.

—Нихуя себе «общаетесь», — давится едой Лола, и я хлопаю её по спине. — Квартира хоть нормальная? Предки купили или как?

— Наследство, — отмахивается Грошева. — Но мне плевать на квартиру. Меня бесит его глупость.

— Что именно? — спрашиваю я, подперев щёку кулаком.

Лола в молчаливом жесте указывает на мою тарелку с салатом и вопросительно вскидывает брови. Я машу рукой, мол, доедай, и она с удовольствием подтягивает блюдо к себе, приготовившись слушать Риту.

— Он не хочет серьёзных отношений, но при этом его представление о несерьёзных — тупое, — выдаёт Рита, и я быстро пинаю Лолу под столом, потому что знаю, что сейчас она перебьёт подругу, чтобы высказаться. — Он хочет, чтобы я жила с ним, спала, занималась сексом, убирала, готовила и ходила гулять. В общем, всё то, чем занимаются люди в отношениях. А, и ещё не спать с другими людьми. Как вам такое?

— Полная хуйня, — тут же отвечает Гараева. — Он что, остатки мозгов пропил? Кстати, всё также бухает?

— Да, — мрачно выдаёт Рита. — Он поэтому и хочет, чтобы я всегда была рядом. Контролировала. Но при этом сегодня сказал, чтобы я не приходила вечером, потому что хочет побыть одному.

— Рита, он кусок ебанины, как конины, только ебанины. — Лола изящно взмахивает вилкой с нанизанным на зубчики перцем. — Оставь мальчика в покое, пусть сам играет в свои игрушки и не трогает женщин. Ему, по-хорошему, ещё бы с мамкой жить.

— Я не понимаю, почему он не хочет отношений, но требования у него обратные? — спрашиваю я у Риты.

— Потому что он хочет развиваться, — кривится Грошева. — А отношения, видите ли, обязывают его заботиться не только о себе, но и обо мне.

— А так он о тебе заботиться не будет, — заключаю я. — Только ты о нём.

— Мы что, всерьёз обсуждаем этот бред? — Лола пригибается к столу и заглядывает каждой из нас в глаза. — Рита, не пугай меня. Беги от него, пока тебя не засосало. Как будто того, что он бухарик, недостаточно, чтобы съебаться, сверкая пятками.

— Алкоголизм можно вылечить, — вдруг упирается Рита.

— Да что ты говоришь? — Лола снисходительно улыбается и берёт салфетку, чтобы вытереть губы. — К твоему сведению, нет. С алкоголем, как с наркотиками. Малейший триггер возвращает на путь обратный. Знаешь, почему существуют все эти собрания анонимных алкоголиков и наркоманов? Потому что им нужно постоянно напоминать себе и другим, почему они держатся.

— Раз держатся, значит можно вылечить! — вспыхивает Грошева.

— Окей, — Лола качает головой и продолжает уже без тени насмешки. — Как думаешь, что проще не поднимать мешок цемента или держать его всю жизнь на весу?

— Первое, очевидно же. Только не понимаю, причём тут это, — огрызается Рита.

— Потому что соблазн бросить мешок так же велик, как вернуться к самому простому способу решить проблемы или забыться — к алкоголю. Только по-настоящему сильные люди способны тащить мешок цемента на своём горбу. И, уж прости, но твой Сеня не выглядит как тот, кому это под силу. Он будет бухать, пока сам не поймёт, что это его убивает. Ты что, правда хочешь ждать этого момента? У тебя есть в запасе десять-двадцать лет? Себя не жалко, м?

— Лола выражается грубо, — встреваю я, — но она права. Он даже не собирается строить с тобой отношения, сам не понимает, что ему надо, а ты будешь болтаться в этих отношениях, трата своё время? Не то чтобы нам всем под сорокет, но как-то это неразумно. Вокруг тебя постоянно крутятся парни, а ты выбираешь алкаша.

— Видимо вам обеим незнакомо слово «чувства», — обиженно выдаёт Рита, уткнувшись в тарелку с десертом, который продолжает есть без особого аппетита.

Я смотрю на Лолу, она в ответ закатывает глаза и машет рукой, мол, пусть делает, что хочет.

Остаток обеда проходит в молчании. Рита всё ещё обижается на нас, но хотя бы не убегает с психом из ресторана, а Лола игнорирует её, но хотя бы больше не ругается с ней. Когда я хочу поднять руку, чтобы попросить у Игоря, который приносил нам блюда, счёт, двери ресторана распахиваются, и в холл заходит тот, кого меньше всего я ожидала здесь увидеть.

Рауль Кудинов перебрасывается парочкой слов с Игорем, а затем манит за собой красотку на высоких каблуках. Они снимают верхнюю одежду и заходят в основной зал, а я тут же отворачиваюсь и, прикрыв лицо ладонью, тихо говорю:

— Там Рауль.

Девочки мигом забывают о ссоре и оборачиваются.

— То-то я вонь почувствовала, — выдаёт Лола брезгливо. — Давайте, расплатимся и свалим.

Но быстро скрыться мы не успеваем — Рауль нас замечает и, оставив свою спутницу за столом, направляется в нашу сторону. Лола стискивает в пальцах вилку и цедит, не размыкая губ:

— Девки, я за себя не отвечаю.

— Спокойно, — говорю я. — Молча встаём и уходим.

— Ба-а, какие люди! — громко произносит Рауль и останавливается возле нашего стола. Мы не реагируем на его появление, разбирая свои сумки. — Что, Чехова, даже не поцелуешь? Я так-то скучал.

— Рауль, — цежу я, не поднимая головы, — отвали.

— Фу, как грубо, — хмыкает он и окидывает меня пристальным взглядом, в которым сквозит отвратительная пошлость. Взгляд маньяка, честное слово. — А я думал, после вечеринки у Локона между нами растаяли все айсберги.

— Рауль, — вскидывает голову Рита, вытирающая смазанную помаду с лица, — тебя дама не заждалась? Свали по-хорошему.

— А если я хочу по-плохому? — не отстаёт Кудинов, и я в который раз поражаюсь тому, какие они с Ильёй разные. Будто не от одних родителей. Скромный и вежливый Илюша против ёбыря-террориста Рауля. — Что, Чехова, нашла, кто подсыпал тебе наркоту?

— А твоё ли это дело? — безэмоционально спрашиваю я и собираюсь встать, но Кудинов преграждает мне путь и толкает бедром, вынуждая вернуться на место.

— А может, ты всё это придумала, м? — На лице парня появляется хищная ухмылка, от которой у меня сводит челюсти. — Набросилась на меня, а потом, чтобы не потерять репутацию хорошей девочки, придумала про наркоту? Честно говоря, это больше походит на правду.

— А может, — не выдерживает Лола, — это всё же был ты, м? Ну что, удобно, знал же, что с тобой ебаться в трезвом состоянии никто не станет. Это куда больше похоже на правду.

— Так может, чтобы убедиться, кто прав, — Рауль обводит нашу тройку взглядом прищуренных глаз, — Ольга просто покажет тест на наркотики? Сделанный сразу после тусовки.

Я с трудом сглатываю. Проверяться я не стала, потому что знала, что результаты с большой вероятностью узнает майор Хенкин — он же скажет и Хэнку, и моему отцу. Скрыла правду от близких, зато теперь мне нечем доказать, что я не соврала.

— А не много ли ты хочешь? — вступается за меня Рита. — Кудинов, ты как клещ. Тупой энцефалитный клещ. Чё пристал? Отвали, сказали же.

Рауль игнорирует её слова, ничуть не задетый ими.

— Мне всего лишь кажется, — он опирается ладонью на стол и склоняется ко мне, — Чехова просто в душе маленькая шлюшка, придумавшая весь этот спектакль. М, разве я не прав?

Он протягивает ладонь, чтобы коснуться до моей щеки, но я отстраняюсь, вжавшись в спинку стула. Боковым зрением замечаю молниеносное движение Лолы — она толкается вперёд и вонзает вилку в стол, в миллиметре от ладони Кудинова. Он вскидывает брови и медленно поворачивается к Лоле, его рука застывает у моего лица, не дотронувшись.

— Сука, — шипит Гараева, — промахнулась.

— Совсем ебанутая? — Рауль убирает ладонь со стола и нервным движением встряхивает ею.

— О да. — Улыбка Лолы становится такой жуткой, что мурашки бегут по спине даже у меня. — Так что подбери с пола свои перепелиные яички и съебись нахуй с моих глаз.

— Прижми пизду и не квакай, — огрызнулся Рауль. — Я даже не с тобой разговариваю.

Лола резко вскакивает на ноги, и её стул с грохотом падает на пол. Мы с Ритой тоже подскакиваем, в панике переглядываемся. От злости у Лолы покраснела шея, а это очень и очень плохой знак — Рауль и правда может получить вилкой в глаз или в мошонку, если до лица невысокая Лола не допрыгнет.

— В чём дело? — Игорь стремительным шагом приближается к нашему столу, держа в руке бутылку шампанского. — Рауль, ты ищешь проблемы?

— Проблемы? — в притворном удивлении вскидывает брови Кудинов. — Боже упаси, никак нет! Всего лишь подошёл поздороваться, а девчонки не в духе. Коллективный ПМС, походу.

Игорь сканирует парня долгим внимательным взглядом, а затем поворачивается к нам.

— Девочки, Артём Николаевич сказал записать ваш заказ на его счёт. Так что, вы можете идти.

Нас просить дважды не приходится — мы с Ритой хватаем сумки и, обняв Лолу с обеих сторон, тащим подругу к выходу. Она не отрывает злого взгляда от Кудинова, пока мы не оказываемся на улице, после чего она сбрасывает наши руки и забирает у меня свою сумку.

— Почему вы не дали мне ему втащить?

— Потому что он сын будущего мэра, а ещё это статья за нападение, — отвечаю я, одёргивая рукава толстовки.

Середина недели радует тёплой погодой, и я задираю голову в небе. Над городом ни одного облачка, и ярко светит большое солнце. Только ветер с моря время от времени резко хлещет по щекам.

Обсуждая гнилую сущность Рауля Кудинова, мы идём к автобусной остановке. У Риты скоро закончится обед, и ей нужно вернуться в салон, а мы с Лолой не хотим возвращаться на пары. Точнее, у меня они закончились, потому что последние три часа должны были быть лекция и семинар по философии, но Сенина сегодня нет в городе. А Лола пойдёт на пару по китайской каллиграфии только вечером.

— Девчонки, — Рита тормозит возле урны и выворачивает из сумки горсть чеков, — предлагаю на выходных пойти в клуб. Без мужиков и без проблем. Если я в ближайшее время не оторвусь на танцполе под R&B, то точно психану и сожгу кому-нибудь волосы плойкой.

— Я за, — кивает Лола, сверяясь с расписание автобусов. — Не знаю как вы, но я возьму пять сетов шотов на компанию и нажрусь в говнину.

— Только давайте в этот раз не в «Карибы», — прошу я, вспомнив, как в последний наш поход туда, пьяная компания парней заблевала весь танцпол.

— «Мальвина»? — склоняет голову к плечу Лола.

— Да, там контингент поприятнее, — киваю я и вынимаю из сумки банковскую карту, заметив на горизонте мой автобус. — И фейс-контроль жёстче.

— Замётано, — улыбается Рита и обнимает меня. — Всё, беги.

Клюнув на прощание подруг в обе щёки, я заскакиваю в салон автобуса и протискиваюсь сквозь толпу к валидатору.

План на сегодня у меня простой. Остаток дня я посвящу домашке и эссе по философии, а вечером оторвусь в комнате Хэнка, спасая мир от андроидов. Или, наоборот, андроидов от мира. Я пока не решила, надо узнать у Хэнка, при каком раскладе все герои останутся в живых.

***

С Хэнком мы договорились на семь часов, поэтому без пяти минут я уже стою перед дверью его квартиры и жму на дверной звонок. Пусть друг и сказал, что сам купит нам запивон и закусон, я всё равно по дороге зашла в магазин и взяла нам пиво с чипсами.

К двери долго никто не подходит, а затем я слышу истошный детский плач. Замок поворачивается изнутри, и дверь распахивает Оксана, выглядящая так, будто она прямо сейчас переживает зомби-апокалипсис.

На старшую сестру Хэнка без слёз не взглянешь: волосы не мылись уже неделю точно, если не больше, растянутая футболка покрыта старыми пятнами непонятно чего, под глазами у молодой мамы пролегли не тёмные, почти чёрные круги, а щёки впали, словно она не ела уже месяц. На руках она держит замотанную в пелёнки Веронику, которая истошно кричит и пытается вывернуться, чтобы шмякнуться на пол.

Очень противозачаточно.

— Прости, я её разбудила? — с виноватым видом спрашиваю я, когда Оксана пропускает меня в квартиру.

— Нет, — вздыхает Оксана, тряся рыдающую дочь. — Она затыкается, только когда вырубается после часовой истерики.

В глазах её абсолютная пустота. Она даже покачивается на автомате, не реагируя на крики. Возможно, излишне резкий Константин Анатольевич был прав, когда сказал, что ей ещё рано заводить детей. её упертость создала сразу двух несчастных людей.

— Ещё и предки свалили, — жалуется Оксана, когда мы вместе идём на кухню, чтобы я разобрала пакет. — И Хэнка нет. Я скоро сойду с ума.

Я украдкой бросаю на неё взгляд. Как по мне, она уже.

— А где Хэнк? Мы с ним договаривались поиграть в приставку. — Я смотрю на настенные часы в виде домика. — Я вовремя пришла.

— Не знаю, — пожимает плечами Оксана и, закатив глаза, когда Вероника с крика переходит на истошный визг, продолжает, повысив голос: — Полчаса назад свалил, сказал, что скоро вернётся!

Детский крик сводит с ума. Он не просто громкий, он душераздирающий. И я не могу смотреть на то, с какой грубостью Оксана трясёт Веронику. Ещё немного, и у девочки просто отвалится голова. Стянув через голову толстовку, я одёргиваю футболку и протягиваю руки.

— Давай мне её.

Глаза Оксаны округляются от неожиданности, и я впервые за пять минут в них вижу проблеск эмоции.

— Дать?

— Ага, — киваю я. — Я её покачаю, а ты сходи в душ и ложись спать. На тебя страшно смотреть.

Губы девушки поджимаются, а глаза наполняются слезами. Она суёт мне кричащего ребёнка, приговаривая:

— Боже, Оля, спасибо! Ты моя героиня, спасибо, спасибо, спасибо!

Я едва не роняю Веронику, потому что Оксана слишком быстро убирает руки, но успеваю перехватить девочку под головой и прижать к себе. Сестра Хэнка начинает суетиться, не зная, что первым хочет сделать.

— Ты её кормила? — только и успеваю я спросить прежде, чем она уносится в комнату.

— Она не жрёт вообще ничего! — кричит Оксана из-за двери. — У неё ещё зубы начали резаться, не в шесть месяцев, как обещал педиатр, а уже сейчас, в пять! Всё соски мне до крови расковыряла! Так что он теперь на смеси!

Я оборачиваюсь к кухонному гарнитуру и вижу две синие банки с порошком. Рядом валяются грязная соска и такая же грязная бутылочка. Ни стерилизатора, ни запасной бутылочки я не вижу. Теперь понятно, почему Вероника орёт. Я бы тоже орала — это не плач, это сигнал бедствия.

Оксана даже не тратит время на то, чтобы дать мне указания и объяснить, где что лежит. Проносится мимо меня с вещами и скрывается в ванной комнате, хлопнув дверью. Я смотрю на ребёнка в своих руках и тяжело вздыхаю. На что я подписалась?

Вероника всего секунду смотрит на меня в ответ, а затем кривит личико и снова заливается плачем.

— Нет, так дело не пойдёт.

Я аккуратно ощупываю ребёнка, сама не знаю зачем, и понимаю, что пелёнка уже насквозь мокрая. Кладу девочку на диван, разворачиваю и понимаю, что Оксана закутала дочь почти что в одеяло, тогда как в квартире стоит жара. Боже, Вероника просто сварилась.

От подгузника уже плохо пахнет. Убедившись, что девочка не свалится на пол, я бегу в комнату Оксаны и беру с пеленального столика чистый подгузник, пачку влажных салфеток и белую пелёнку. Переодеть брыкающегося и визжащего ребёнка — то ещё испытание. Вероника катается по дивану, лягает пятками меня по рукам и едва не скатывается на пол, а я терпеливо меняю подгузник и вытираю её салфетками, чувствуя, как уже потеет лоб. Адская жара, даже мне плохо.

Оставив пропотевшую насквозь распашонку валяться на диване, я заворачиваю девочки в тонкую пелёнку, беру на руки и подхожу к окну, чтобы открыть его и впустить в квартиру свежий воздух. Пять минут спустя истошный крик переходит в тихий плач, и мне становится чуть легче.

Опыта ухаживания за такими маленькими детьми у меня совсем нет, поэтому я действую по наитию. В чайнике грею воду, затем переливаю её в кастрюлю и ставлю на плиту, чтобы быстро прокипятить соску и бутылочку. Заливаю в чайник новую порцию воды, чтобы развести смесь и ставлю на базу. Делать всё это, держа на руках ворочающегося ребёнка тяжело, но мне слишком жалко Веронику, чтобы психовать. Никаких инструкций Оксана не оставила, поэтому я захожу в интернет и по советам на разных ресурсах, засыпаю в бутылочку со пятьдесят граммов смеси. Заливаю кипятком до отметки, взбалтываю и оставляю на столе, чтобы остыла.

Хожу по комнате, укачивая девочку. Не тряся, как это делала Оксана, а мягко раскачиваю, как в колыбели. Руки и спина устают почти сразу — я не привыкла к подобной нагрузке. Но это помогает. Вероника уже не плачет, а только всхлипывает, глядя на меня так жалобно, что разрывается сердце. Лицо девочки покраснело, глаза опухли.

Капнув немного смеси себе на руки, я убеждаюсь, что она достаточно остыла и даю бутылочку Веронике. Она тут же присасывая и быстро-быстро глотает, словно я могу её отобрать. Квартира погружается в полнейшую тишину — только в ванной шумит вода. Господи, какое блаженство.

Глядя на то, как ест Вероника, я медленно бреду по гостиной и кухне, продолжая её качать. Теперь мне стало ясно, что Оксана ненавидит дочь. Да, быть матерью одиночкой сложно, я не спорю. Но даже с самыми крикливыми детьми нужно быть заботливым и трепетным. Мне хватило всего минуты, чтобы понять, почему Вероника так кричит. Оксана же несколько часов слушала ор и не пыталась понять, что не так. И почему их с Хэнком мама не научила дочь? Она же вырастила двоих детей. Столько вопросов и ни одного ответа. Зачем было рожать ребёнка от таинственного незнакомца, чтобы потом так над ним издеваться?

Когда Вероника наедается, я меняю бутылочку на соску и, убедившись, что выключила плиту, иду в спальню Хэнка. В место, где я в детстве провела много времени. В комнате Хэнка царит привычный хаос, но при этом каждая вещь будто всё равно лежит на месте. Одежда на стуле, бутылка воды у компьютера, подушки валяются перед телевизором, стоящим на тумбе, кровать небрежно заправлена пледом, а колонка на подоконнике время от времени переливается зелёным цветом.

Вынув телефон из кармана, я смотрю на время. Прошёл почти час, а Хэнка всё ещё нет. Как и сообщений от него. Мои же висят непрочитанными.

Его молчание меня пугает. Разглядывая многочисленные статуэтки супергероев на полках, я мысленно подсчитываю, сколько же денег на них потратил Хэнк. Так я убиваю время, укачивая почти заснувшую у меня на руках Веронику. Ну и жду, когда Боря наконец объявится. Не мог же он забыть о наших планах. А вдруг что-то случилось?

Одной этой мысли хватает, чтобы подскочила тревожность. Попал под машину, напали бандиты, зачем-то попёрся в парк и столкнулся с маньяком Туристом...

Стоп. Я встряхиваю головой и стучу трижды по голове. Ну и разогналась. Хэнка нет всего час, а я уже надумала тысячу причин, как он умер.

В открытой двери я замечаю Оксану, едва живую и почти выползающую из ванной, замотанную в банное полотенце и с мокрыми волосами. Бросив мне слабую благодарную улыбку, сестра Хэнка проскальзывает в свою спальню и плотно запирает дверь.

— Что ж, — тихо говорю я, поправляя соску Вероники, — видимо нас с тобой все бросили.

Девочка приоткрывает глаза, смотрит на меня мутным сонным взглядом, тихо кряхтит и снова засыпает. Я брожу по комнате, мыча себе под нос, и едва ощутимо вздрагиваю, почувствовав вибрацию в заднем кармане джинсов. Аккуратно высвободив одну руку, я вытаскиваю телефон и вижу на экране уведомление из общего чата с парнями.

Гендосина: Так вы договорились с ним или нет? Я не понял.

Киса: Гендос, блять, не туда!

Нахмурившись, я жму на иконку телеги, захожу в чат и вижу, как два последних сообщения исчезают буквально у меня на глазах. Убедившись, что Вероника не проснулась от моих движений, набираю текст.

Я: В чём дело? С кем и о чём вы договаривались?

Ответом мне служит тишина. Я вижу, что Киса и Мел в онлайне, но моё сообщение они игнорируют. Пишу отдельно Хэнку, но он всё ещё молчит, как и не отвечает на мои предыдущие вопросы.

Неприятное чувство начинается скрестись в груди. Я нахожу Хэнка в телефонной книге и набираю ему. Тридцать секунд раздаются гудки, но Хэнк так и не отвечает. Почему он меня игнорирует? Я стараюсь не накручивать себя, но не могу. Боря не может меня игнорировать, он просто сейчас не может ответить или не видит мои сообщения. Но чем дольше я думаю об этих странных сообщениях в чате и их молчании, тем сильнее меня начинает трясти. Отключив звук, я кладу телефон экраном вниз на стол и, отвернувшись, стараюсь медленнее дышать.

Спокойно, Оля. Ничего такого не происходит. Это же парни. Их невозможно понять, сколько ни пытайся. Может, они вообще сейчас бухают, мирят Хэнка с Кисой.

Спустя ещё полчаса моя спина приказывает долго жить. Я аккуратно, молясь всем богам, кладу Веронику на кровать Хэнка и сама ложусь рядом, выдохнув от облегчения. Какой же кайф.

Сама не замечаю, как засыпаю, похлопывая Веронику по бочку. И когда открываю глаза, почувствовав чужое присутствие в комнате, вижу перед глазами только темноту.

Поворачиваю голову и замечаю полоску света, льющуюся из-под закрытой двери. Не помню, чтобы запирала её. Тихие шаги раздаются совсем близко, и я с надеждой зову:

— Хэнк, это ты?

— Прости, — тихо усмехается друг и зажигает на столе лампу. Тёплый жёлтый свет освещает его высокую фигуру, и я щурюсь, привыкая. — Кажется, я тебя разбудил.

— Ничего, я рада, что ты вообще пришёл, — фыркаю я и оглядываюсь на Веронику, которая продолжает безмятежно спать. — Сколько сейчас времени?

Вынув телефон из кармана трешера, Хэнк прищуривается, глядя на вспыхнувший экран.

— Половина третьего. Ночи.

— Офигенно поиграли. — Я даже не пытаюсь скрыть обиду в голосе. — Вместо «Детройта» были «Дочки-матери».

— Я же тебе писал, что на сегодня отменяется, — хмурится парень и, приблизившись к кровати, присаживается на корточки, продолжая смотреть в телефон. — Чёрт, не отправилось. Связи, походу, не было. Прости, Олькинс, я не увидел.

— Ладно, — отмахиваюсь я и повернувшись на бок, подставляю под голову согнутую в локте руку. — Где был хоть? Чтобы ещё и связи не было.

— М-м, — тянет Хэнк, не глядя на меня, и убирает телефон в карман. — С пацанами на базе.

— На базе? — вскидываюсь я и громко шиплю. — И без меня?

— Прости, — опять извиняется Хэнк и хлопает глазами, как кот из Шрека. — Но это был сугубо мужской разговор.

С подозрением прищурившись, я подаюсь вперёд и почти утыкаюсь парню в шею. Носа касается запах сигарет и пива.

— Да ты пьян!

— Ничего подобного, — качает головой Хэнк и неуклюже покачивается, чудом не потеряв равновесие. — Я абсолютно трезвый. Там чего было-то? Пять бутылок.

— Всего-то, — фыркаю я. — Надеюсь, ты не вывихнул Кисе второе плечо?

— Нет, — улыбается Хэнк, и его тёмно-зелёные глаза сверкают в полумраке. — Как ни странно, но он вёл себя хорошо.

— Рада, что вы хорошо провели время, — качаю я головой, поджав губы. — Без женской компании.

— Эй. — Хэнк протягивает ладонь и ведёт большим пальцем по моей щеке. Слишком нежно, что вгоняет меня в ступор. — Ты же знаешь, я всегда рад провести с тобой время. Но нам с пацанами надо было обсудить то, что происходит. Разве ты не согласна?

Его палец ладонь всё ещё касается моего лица, поэтому я не могу собрать мысли в кучу и только киваю, вытаращившись на парня. Довольно ухмыльнувшись, Хэнк бросает взгляд поверх моего плеча и спрашивает:

— Как ты её усыпила? Когда я уходил, она орала так, что у меня башка заболела.

— Немного заботы и ласки, — отвечаю я и отстраняюсь, чтобы снова посмотреть на Веронику. — Если Оксана и дальше будет так издеваться над ребёнком, она вырастет невротиком и в будущем потратит кучу денег на психиатров.

Улыбка сползает с лица Хэнка.

— Оксанка уже тысячу раз пожалела, что не послушалась предков, — шёпотом произносит он и трёт ладонью линию подбородка. — Вслух она, конечно же, никогда не признается, но иногда у неё появляется такое выражение лица, будто она сейчас или утопит Веронику, или навсегда уйдёт из дома.

— Может у неё послеродовая депрессия? — предполагаю я, вспомнив, в каком виде меня встретила старшая сестра Хэнка. — Ей бы к специалисту сходить.

— Для неё это равно признанию, что батя был прав.

Мы умолкаем, глядя на мирно посапывающего ребёнка. Сейчас Вероника выглядит особенно маленькой и беззащитной. Не могу не осуждать Оксану. Из-за собственной глупой гордости она лишила ребёнка и отца, и заботливой матери. Каким вырастет девочка, которая с детства будет видеть, что она — ошибка?

Я содрогаюсь от этой мысли, и Хэнк сжимает моё плечо. Наклонившись ближе, он прижимается лбом к моему и совсем тихо произносит:

— Оль, ты лучшая. Спасибо, что помогла Оксане.

— Да ладно тебе, — шепчу я, чувствуя, как пересыхает горло. — Мне было несложно, я больше за тебя переживала.

То ли свет так падает, то ли уже фантазия разыгралась, но Хэнк так проникновенно заглядывает мне в глаза, что у меня по рукам бегут мурашки. Парень замечает это, но понимает по-своему.

— Ты замёрзла? Возьми мою кофту.

Я не успеваю и слова вставить, как он, едва не завалившись на спину, стягивает трешер и протягивает мне.

— У тебя что, одна кофта всего? — спрашиваю я неуместную глупость.

— Но она же теплее чем те, что лежат в шкафу, — моргает Хэнк, и я решаю не спорить — сажусь на кровати и надеваю кофту, спрятав пальцы в рукавах. — Так хорошо?

— Угу.

Румянец заливает мои щёки — почему, блять? — и я оборачиваюсь к Веронике, чтобы спрятать лицо от Хэнка.

— Надо отнести её в кроватку.

— А она не проснётся? — неуверенно спрашивает он. — Я трезв, но не настолько, чтобы пережить ещё одну сирену.

— Ты её хоть раз на руках держал?

— Ну... — Хэнк чешет затылок и неуверенно пожимает плечами. — На выписке только, кажется.

— Вероника должна привыкать к твоему запаху, чтобы не орать каждый раз, как ты будешь брать её на руки.

По лицу Хэнка видно, что он хочет ляпнуть, что в принципе не собирается брать племянницу на руки, но всё же решает по-умному промолчать и обречённо кивает.

— Только ты сама её с кровати подними, — просит он, вставая на ноги. — А то я... Боюсь.

— Хорошо, — усмехаюсь я и осторожно беру Веронику на руки. Та даже не реагирует, только начинает интенсивно сосать соску. — Вот, смотри. Головку на сгиб локтя, второй рукой поддерживай под спинкой.

Хэнк выглядит невероятно напряжённым и сосредоточенным, в точности выполняя мои указания. Поправив чуть не выпавшую соску, я отхожу на шаг и улыбаюсь, глядя на дядю с племянницей. Ну что за прелестная картина.

— Я боюсь её уронить, — признаётся Хэнк, подняв на меня глаза. — Аж руки потеют.

— Хэнк, ты таскал меня на руках после литра водки, — улыбаюсь я, склонив голову к плечу. — Не уронил же.

— Она такая маленькая, оказывается. Я уже и забыл...

Приблизившись, я кладу ладонь ему на плечо и мягко сжимаю.

— Да. И чем меньше человек, тем больше он нуждается в заботе.

— Ты тоже маленькая, — широко улыбается Хэнк, походя в этот момент на мальчишку. — Значит о тебе тоже надо больше заботиться.

— Я про возраст, а не про комплекцию, — тихо смеюсь я, закатив глаза. — Ты её дядя. А так как у Вероники нет отца, она будет смотреть на тебя, как на пример мужчины. По себе знаю, девочка растёт счастливее и увереннее, когда рядом с ней есть заботливый мужчина, не дающий в обиду. Будь таким для неё, ладно?

— Никогда не задумывался об этом... — серьёзно произносит Хэнк и снова смотрит на Веронику. И мне кажется, что-то в его взгляде изменилось. Кажется, я достучалась не до разума, а до сердца. — Наверное, ты права.

Хэнк аккуратно ступает по полу, неся кулёк с маленьким человечком, и относит Веронику в спальню Вероники. По тому как он выходит и запирает дверь, а вслед ему не несётся истошный детский плач, я понимаю, что он отлично справился.

Мы замираем в коридоре друг напротив друга, и он трёт ладонями себя по предплечьям.

— Хочешь пойти играть? — смутившись, спрашивает Хэнк. — Или не против хлебнуть чай?

— С удовольствием выпью чай, — смеюсь я и, не дожидаясь парня, иду в кухню. Остановившись у стола, я указываю на оставленные бутылки пива и чипсы и с шуточным укором произношу: — А я же не с пустыми руками пришла.

— Теперь я чувствую себя мудаком, — виновато отвечает Хэнк и щёлкает кнопкой, включая чайник. — Блять, если бы я увидел, что сообщение не отправилось, то сразу пришёл бы. Прости, Оль.

— Ой, — я отмахиваюсь и падаю на стул. — Перестань. Со всеми бывает. Я же не улице под дождём ждала. В другой раз поиграем, сегодня уже нет на это сил.

— Обещаю, — с жаром заявляет Хэнк и садится на стул напротив, придвинув его ближе к моему, — такого больше не повторится.

— Верю, верю, — я хлопаю его по колену и откидываюсь, схватив со стола пачку чипсов. — Лучше скажи, Мел успокоился?

— Вроде того. — Отвечая, Хэнк отводит взгляд, и я напрягаюсь.

— Ты мне что-то не договариваешь?

— С чего ты взяла? — тут же вскидывается парень, и его щёки покрываются румянцем.

— Избегаешь смотреть в глаза, — перечисляю я, — нервничаешь, краснеешь. Хэнк, я тебя знаю всю жизнь. К тому же ты пьян и совсем не контролируешь свою реакцию.

— Ладно, — сдаётся парень. — Мел нажрался и рыдал. Так что, нет, он не успокоился.

— Тогда почему так сразу не сказал? — недоумённо спрашиваю я, качнув головой.

— Потому что ты будешь волноваться о том, что он не оставит Бабич в покое.

— Так это очевидно. Я лишь беспокоюсь о том, чтобы он глупостей не натворил.

— Не волнуйся. Я прослежу.

Голос Хэнка звучит спокойно, краска уже не заливает его лицо, да и прямая спина внушает доверия, однако я всё равно нутром чую подвох. Что-то тут не так.

Словно желая избежать продолжения этого разговора, Хэнк принимается суетиться по кухне. Следующие пять минут я вижу только его спину и могу лишь догадываться, о чём он думает. Но либо я слишком устала, либо на самом деле не хочу в это погружаться, поэтому решаю оставить эту тему до утра. Проще поговорить с Мелом, чем пытать бедного Хэнка, которому явно не хочется обсуждать случившееся за спиной друга.

Когда он ставит горячую кружку чая, я осторожно беру её в руку, памятуя об ожоге на ноге. Второго такого казуса мне не нужно.

Мы молча пьём чай, закусывая печеньем и чипсами, и я не чувствую никакой неловкости. С Хэнком можно как и обсудить всё на свете, так и комфортно помолчать. Окна кухни выходят на проезжую часть, и время от времени мы слышим громкий рёв проезжающих мимо машин. Мне тепло в кофте Хэнка, а весенний воздух с улицы приятно холодит лицо через открытое окно.

В какой-то момент, задумавшись, я поднимаю глаза на Хэнка и вижу, что он смотрит на меня, забыв про чай.

— Что?

— Синий тебе идёт так же, как и жёлтый.

Я моргаю и опускаю взгляд вниз, на синий трешер.

— Правда? Не обращала внимание.

— Да, — медленно кивает Хэнк. — Ты вообще в любой одежде красивая. Как Мэрилин Монро. Что не наденешь, всегда прекрасна.

Я застываю, не донеся кружку до рта. Между нами повисает многозначительная пауза, наполненная столькими невысказанными словами, что в груди становится тесно. Снова этот взгляд Хэнка, говорящий больше, чем он когда-либо произносил вслух. Я не могу отвести взгляда от его глаз и шумно сглатываю вязкую слюну со вкусом сырных чипсов и шоколадного печенья.

— Оль, я... — начинает Хэнк, но я вздрагиваю, услышав шаги за спиной.

— Боже, чай! — громко стонет Оксана, пересекая быстрым шагом кухню и хватает из шкафа кружку. — Оля, ты моя героиня, ей-богу! Кажется, я впервые за пять месяцев нормально поспала. Мне этот крик уже в кошмарах снится.

Натянуто улыбаюсь ей, ёрзаю на месте и украдкой смотрю на Хэнка. Он прячет лицо за кружкой и нервно барабанит по столу.

— А ты, Борь, хам, — продолжает болтать Оксана, которая за пару часов сна восполнила батарейку. — Тебя Оля сколько ждала? Мужчины так не поступают.

— Мы уже выяснили, что моё сообщение не дошло, — огрызается Хэнк на сестру и бросает на меня виноватый взгляд. Я качаю головой, устал улыбнувшись. — Так что не надо воспитывать меня.

— Ага, конечно. — Плеснув кипяток в кружку, Оксана выдвигает стул и садится за стол. Сразу горсть чипсов отправляется ей в рот, и она с наслаждением закатывает глаза. — Оль, ты мужикам лучше не верь. У них на все косяки найдутся оправдания. Навешают лапшу, а потом окажется, что все разы, когда он отменял встречу с тобой, его постель грела какая-то шлюха.

— Ну, сегодня, получается, постель Хэнка грела я, — смеюсь я, взяв из тарелки ещё одно печенье. — Но всё нормально, Оксан, мы правда всё порешали. Хэнк куда лучше многих парней, которых я знаю.

— Слышала? — обращается Хэнк к сестре. — Так что харе на меня гнать.

— Пф, — фыркает Оксана, — капля в море. В основной массе они все гандоны.

Где-то я уже это слышала. От одной лучшей подруги, которая способна воткнуть вилку в глаз перешедшего ей дорогу мудака.

— Расскажите, как у вас дела? — спрашивает Хенкина, переводя взгляд с меня на брата. — Когда у вас там сессия начинается?

— В начале июня, — начинаю я, но Хэнк резко поднимается на ноги.

— Оксан, уже три ночи, а нам завтра на пары. Давай отложим этот разговор до светлого времени суток.

— Эй! — вспыхивает Оксана. — Не будь таким! Я сижу дома с ребёнком целыми днями, а моя единственная компания мама и грязные подгузники. Дай хоть немного поболтать с Олей!

— Ты не видишь? — Хэнк указывает на меня рукой. — Она уже спит на ходу.

Я часто моргаю. Чёрт, а я думала, что хорошо это скрываю. Но меня и правда с головой накрывает усталость. Обычно я способна просидеть за компьютером до поздней ночи, а потом, после трёхчасового сна, отправиться на учёбу, но сегодня я слишком устала. Или это накопившаяся усталость за последние дни так сказывается.

Бросаю извиняющийся взгляд на Оксану, на что она только машет рукой, поморщившись.

— Ладно, ладно, студенты, идите спать. Борь, возьми в родительском шкафу чистое постельное. Не будет же Оля спать на голом диване.

— Я уступлю Оле свою кровать, — мрачно отвечает Хэнк, повернувшись к нам спиной и вымывая грязные кружки. — Сам лягу на диван.

— Как знаешь, — пожимает плечами Оксана, а затем подмигивает мне.

Раньше нам не приходилось обсуждать место моей ночёвки — я всегда спала на диванчике в комнате Оксаны. Но теперь на месте дивана стоит детская кровать.

Пятнадцать минут спустя, после быстрого душа, я лежу в кровати Хэнка, завернувшись в кокон из тонкого одеяла. Из глубины квартиры доносятся приглушённые голоса Хенкиных — кажется, они о чём-то спорят. Пытаюсь продержаться в бодрствовании ещё хоть пять минут, но всё же сдаюсь.

Последнее, что улавливает моё засыпающее сознание, звук открывающейся двери. Пытаюсь пошевелить языком, чтобы пожелать Хэнку спокойной ночи, но не могу. А затем на меня опускается тяжёлый пушистый плед, и я отключаюсь окончательно.

***

14 марта 2024 года

Перемена перед второй парой проходит мучительно — я пытаюсь удержать глаза открытыми и не упасть носом прямиком на парту. Хэнка нет, его срочно вызвали на работу для подмены заболевшего коллеги, поэтому мне придётся конспектировать лекцию по гражданской обороне — за себя и за друга.

Пока мой бессмысленный взгляд блуждает по полупустой аудитории, в голове проносятся воспоминания этой ночи. Странное поведение Хэнка и их таинственная тусовка с парнями. Ещё странное поведение Хэнка, но уже связанное со мной. До сих пор не могу понять, что это было. Проще забыть и сослаться на алкоголь в его крови и мою усталость, но я до сих пор помню мурашки на своих руках от его прикосновения и не могу понять, что это было.

— Чехова!

Я вздрагиваю и поднимаю голову. Козлова застыла рядом с моей партой, уперев руку в бок. Выглядит она сегодня ещё лучше, чем обычно. Одни идеально скрученные кудри чего стоят. Защитный панцирь от косых взглядов, которые преследуют её со дня публикации видео с Машей.

— Ты что, спишь? — Аня выгибает бровь дугой, а затем машет рукой. — Давай, подвинься, я сегодня с тобой сижу.

Я послушно сдвигаюсь в сторону и бросаю взгляд вниз, где сидит обычная компания Козловой. Девчонки тоже смотрят в нашу сторону, но отворачиваются, когда Аня вскидывает руку и демонстрирует им средний палец.

— Что случилось? Вы поругались?

— Да делать мне нехрен, чем ругаться с идиотками, — фыркает Аня, роясь в сумке. — Эти курицы не поверили, когда я сказала, что у меня забрали канал, а к тому посту я не имею никакого отношения.

— Я думала, они твои подруги, — качаю я головой и, заметив любопытный взгляд сидящего на ряд ниже нас одногруппника, верчу указательным пальцем, чтобы он перестал пялиться и отвернулся.

— Я тоже так думала, — вздыхает Козлова и бросает на парту тетрадь для конспектов. — Как оказалось, мне верить только Чехова и её компашка. Без обид.

— Да какие уж там обиды, — хмыкаю я и вожу ручкой по полям тетради, закрашивая клетки. — Мы в этом дерьме вместе. Я же достала эти ролики. Кстати, что там с поддержкой?

— Рассматривают, — раздражённо отвечает Аня и вынимает из сумки зеркальце. — Пишут, что я подтвердила передачу канала другому пользователю, и это усложняет процесс блокировки. Ну ничего, я так их затрахаю, мало не покажется.

— Поскорей бы, — вздыхаю я, чиркая уже грубые линии в тетради. — Мало ли что придёт в голову этому уроду. Или уродке. Как думаешь, кто это вообще, парень или девушка?

— Да кто угодно может быть, — пожимает плечами Аня. — Ты же смотрела «Сплетницу». Парни порой любят всю эту чернуху с чужими тайнами больше девчонок. А в раздевалку вообще кто угодно мог зайти, мы же одни занимались.

Козлова права, и это бесит. У нас нет абсолютно никаких идей, кто может скрываться за телеграм-каналом Ани. А Кузя на мою просьбу вообще ответил, что Павел Дуров не выдавал ему ключи от телеграма, а пост был выложен через вай-фай универа. Глухарь по всем фронтам.

— Господи, — Аня опускает локти на стол и накрывает лоб ладонями, — пусть это будет очередной скучный день в универе.

— Лучше ты так не говори, — предостерегаю её я. — Обычно после этих слов...

Я не успеваю договорить. Мой телефон, лежащий на парте, оживает, и на экране высвечивается скрытое уведомление из телеграма. Мы переглядываемся, и Козлова нервно усмехается.

— Чего так смотришь? Проверь, вдруг это Кислов льёт сопли тебе в сообщениях.

Вдруг я слышу ещё один звук уведомления. С чужого телефона. И ещё один. За несколько секунд десяток смартфонов сигнализируют по всей аудитории, и у меня по спине бегут мурашки ужаса. Козлова резко бледнеет, а затем шёпотом произносит:

— Чехова. Телефон.

Я сглатываю тугой комок в горле и похолодевшими пальцами беру мобильный. Одного быстрого взгляда хватает, чтобы увидеть содержимое и обмереть от ужаса. Не говоря ни слова, я отдаю телефон Козловой и медленно сползаю под парту.

Аноним это сделал. Выложил в «Будни и сплетни» видео с Анжелой и Романом Арнольдовичем. Но не то, что было в письме для Мела. На ролике в канале Бабич и Сенин занимаются сексом в университетской аудитории, в той самой, где мы сидим прямо сейчас. А сняли их с верхних рядов. С моего места.