Мы сделали это. Перезагрузка

Оля Чехова

10 марта 2024 года

— Серьёзно? Решили прижучить меня за события столетней давности? — Надменно фыркнув, Маша с высокомерным видом заправляет прядь волос за ухо, но я вижу, как она нервничает — дрожь в пальцах выдаёт её с головой. — Мёртвое море знаете? Я умертвила.

— Слышь, — не выдерживает Лола и несильно бьёт битой по стене рядом с плечом Фёдоровой — та отшатывается в сторону и налетает на руку Кристины, — кончай ебать нам мозги. У меня скоро смена в больнице, и приколы из тик-тока меня никак не вдохновляют.

— Ты, видимо, не понимаешь, в чём твоя проблема, — хмыкает Козлова и приближает камеру телефона максимально близко к лицу Маши.

— У меня как раз нет проблем, — огрызается Фёдорова и пытается отмахнуться от камеры, но Лола снова бьёт битой по стене, и она вздрагивает. — Слышь, Чехова, приструни своих собак!

— Чё сказала? — шипит Гараева. Длинными цепкими пальцами она ловит короткую шевелюру Маши, сильно сжимает и припечатывает голову Фёдоровой к стене. — Слышь, подруга, я тебе не Чехова, я терпеть не буду. Мне посрать, чем тебе башку кроить — кирпичом или битой. Если не будешь следить за языком, твой трупак вплывёт в каком-нибудь болоте вблизи Ялты.

— Блять, да вы серьёзно? — взвизгивает Маша, впиваясь ногтями в запястье Лолы, но та даже не вздрагивает — она слишком зла, чтобы чувствовать боль. — Прессуете меня за ту конченую замухрышку? Вы ебанулись?! Да отпусти же! Я заяву на вас накатаю!

— Катай, катай, — мрачно цедит Кристина. — А Козлова мигом опубликует те самые ролики в своём блоге. Ты же у себя в Питерской школе была звездой. Посмотрим, как тебе понравится популярность здесь.

Глаза Маши лихорадочно бегают от одного лица к другому и останавливаются на мне.

— Ты мстишь мне за Кислова, да? Боже, да забирай! Не обосрался он мне! Конченый мудила!

— Закрой рот, — цедит Лола. — Наше говно обсирать можем только мы. Ты позарилась на святое, подставила Олю. Думала, она как та девочка из твоей школы? Что никто не вступится за неё? И Кристину подставила. Боже, да ты просто дрянь.

Красные пятна ползут от шеи к лицу Маши. Её глаза лихорадочно блестят, словно с каждым новым услышанным словом она стремительно съезжает с катушек. Её губы кривятся, а лицо теряет всякую привлекательность.

— Это Чехова-то святая? Сосаться с бывшим, трахаться с одним другом и вертеть жопой перед вторым? О да, монашка прям! Чехова, ты или трусы надень, или крестик сними, потому что...

Договорить я ей не даю. Чётким поставленным ударом бью кулаком в челюсть. Зубы Маши смыкаются с оглушительным звуком, и девушка, почти потеряв сознание, сползает по стене вниз. Я встряхиваю ладонью и с отвращением смотрю на распластавшуюся на земле Фёдорову. Мерзкое зрелище.

На душе нет ничего — ни обиды, ни даже злости. Хочется лишь пнуть Машу напоследок, чтобы впредь не мешалась, и просто уйти.

— Охренеть, Чехова, — присвистывает Козлова, снимая меня на телефон. — С одного удара вырубила.

— Моя школа, — довольно произносит Лола и покровительственно закидывает руку мне на плечо.

— Давайте её хоть в чувство приведём, — предлагает Рита, брезгливо косясь на постанывающую от боли Машу. — Ещё кто увидит, точно не то подумает.

— А что они могут подумать? — язвительным тоном интересуется Аня. — Что мы прессуем девку за углом? О, так мы же реально сейчас это делаем.

— Да я же серьёзно, — обиженно тянет Рита, скрещивая руки на груди.

Мы по очереди смотрим друг на друга — никто не спешит поднимать Машу. Громко прищёлкнув языком, Крис закатывает глаза и, присев на корточки, бьёт сводную сестру ладонью по щекам.

— Эй, алло. Рота, подъём.

Ресницы Маши вздрагивают, и она с трудом приподнимает веки. Открыв рот, чтобы ответить, она резком жмурится и хватается за челюсть, сдавленно охнув.

— Блять...

— Очнулась, — с довольным видом оповещает нас Кристина и, поднявшись, отряхивает ладони, будто испачкалась, тронув Машу.

— Вы пожалеете, что связались со мной, — сипит Фёдорова, цепляясь за стену и поднимаясь на ноги. — Я не забуду этого.

— Конечно не забудешь. — Я выхожу вперёд, и Маша бросает на меня опасливый взгляд. Она действительно боится, что я повторю удар. — Слушай сюда. У нас есть видео, как ты со своими подружками травишь девочку. В старой школе, может, ты и была королевой, и по какой-то причине тебя там боялись, но ты уже не в школе. — Я цепляю девушку за ткань кофты на груди и, приблизившись к её лицу, говорю: — Один твой неверный шаг, косой взгляд, любая подстава — и Козлова опубликует эти ролики на канале. Поверь, эффект будет впечатляющий, и тогда ты по-настоящему поймёшь, что значит быть жертвой буллинга. Тебя сожрут.

— Это было много лет назад! — жалобно выдавливает Маша, и в уголках её глаз скапливается влага. — Ну ошиблась, ну поступила неправильно — будто вы всегда делаете только то, что правильно? Отвяжитесь уже от меня!

— Ты сама ко мне привязалась, — останавливаю я её нытьё. — Ты первая ко мне полезла, а я тебе ответила. Ты, видимо, привыкла, что за твои действия не следует никакого наказания. Привыкай к взрослой жизни, Маша. Каждый поступок имеет последствия. И тебе повезло, что мы не такие, как ты. Иначе так легко ты бы не отделалась. Всё, — я разжимаю пальцы, и Маша сильнее жмётся к стене, будто пытается в неё врасти, — свободна. Девочки, идём.

— И что, даже не слепим из неё манты? — разочарованно спрашивает Лола, закидывая биту на плечо. — Пиздец, а я так надеялась.

Мы, не сговариваясь, молча идём прочь, оставляя позади Фёдорову — напуганную, униженную — собирать продукты и размышлять о своей жизни. Надеюсь, она извлечёт урок. И впредь её присутствие в моей жизни ограничится редким пересечением в кампусе.

***

Сумасшедшие огни, вращающиеся, как диско-шар, вызывают дурноту. Пол под ногами плывёт или качается — я даже не могу понять. Всё вокруг вязкое, словно кисель. И я тону в нём, ощущая лишь одно. Страх.

Страх, как опарыши, вгрызается в моё тело, ползёт под кожей и разъедает органы. Становится так душно, будто меня заперли в бане и плеснули воду на камни. Пот градом стекает по лицу и спине, заливает глаза и уши. Я пытаюсь на ощупь двигаться хоть в какую-то сторону, в надежде увидеть свет.

Ноги запинаются обо что-то невидимое, и я, не найдя опору, камнем лечу вниз. Ожидаю удара и страшной боли, но моя спина приземляется на кровать, в каркасе которой громко скрипя пружины, подбрасывая меня вверх. Чьи-то руки стягивают с меня рубашку, расстёгивают ширинку, грубы пальцы обхватывают сосок под топом и до боли выкручивают. Я пытаюсь кричать, отбиваться, но руки налились свинцом, а горло оказывается сухим, полным песка. Задыхаюсь, плачу, мысленно зову на помощь.

И ничего.

Я остаюсь голой, прижатой к постели тяжёлым мужским телом, чьи руки грубые и злые. Они стараются причинить мне как можно больше боли. И вдруг темноту прорезают два ярких глаза. Дракон. Он раскрывает пасть...

— Оля! Оля! Да проснись же ты!

И я выныриваю из кошмара, жадно глотая холодный воздух. Мои глаза лихорадочно шарят по комнате, пытаясь успокоить сердце привычными вещами, и натыкаются на обеспокоенное лицо отца. Он стоит надо мной и крепко держит за плечи, словно думает, что я провалюсь обратно в кошмар, стоит ему только разжать хватку.

Тяжело выдохнув и стерев со лба пот одеялом, выдавливаю из себя жалкое подобие улыбки. Челюсть тут же сводит от боли — когда мне снятся страшные сны, я часто стискиваю зубы до онемения в лице.

— Оля, Оля! Да проснись же ты!

— Привет, пап, — только и могу сказать, чувствуя безмерную усталость, будто и не спала только что.

— И тебе не хворать, дочь.

Моя жалкая улыбка не успокаивает отца. Откинув край одеяла, он присаживается на кровать и нащупывает мою лодыжку, чтобы крепко сжать.

— Ты так орала. Что тебе приснилось?

— Что ты сдал меня в детдом, — пытаюсь отшутиться я, всё ещё ощущая прикосновения липкого кошмара к своей шее. — Нереалистичный кошмар, правда?

— Конечно, — суровым тоном отвечает отец. — Уже поздно метаться, ни в детдом не сдашь, ни из дома не выгонишь. Приходится терпеть тебя.

Уголки его губ вздрагивают — папа очень старается не выдать улыбку, а я смеюсь в ответ, почему-то с облегчением. Он всё же сдаётся, улыбается и медвежьей хваткой притягивает меня к себе. Я с охотой ныряю в родные объятия и полной грудью вдыхаю аромат одеколона после бритья.

— Не слышала, как ты вернулся, — бурчу я, придавленная к отцовской груди слишком сильно.

— Да я минут сорок назад приехал. Только в душ успел сходить, — изображает из себя недовольного папа. — Начал напевать песню из Моаны, а тут ты как заорёшь, будто из тебя бесов выгоняют.

— Боже, — хмыкаю я, — а я и не знала, что ты у меня диснеевская принцесса.

— Мы с тобой проходили тест на диснеевскую принцессу, когда ты была маленькая, — вдруг вспоминает он. — Не помнишь, какой у меня был результат?

Приходится действительно напрячь память, потому что после кошмара сознание всё ещё остаётся мутным и искажает реальность. Будто пытается обмануть меня, выдать всё за ненастоящее и вернуть обратно в кошмар.

— Не Аврора? Кажется, это была Аврора.

— Да, точно, — кивает папа, и я слышу в его голосе улыбку. — Которая с тремя крёстными жила.

Мы какое-то время сидим, не двигаясь, — папа прижимает меня к себе, а я греюсь его теплом. Душа где-то в груди разрывается от желания рассказать обо всём отцу: о Кислове, о Вале, о Маше и моём до сих пор побаливающем кулаке, о вечеринке, на которой меня накормили наркотой. Хочется освободиться от тяжелого груза, потому что я не привыкла хранить так много секретов. Раньше я молчала только об Анжеле и её запретных отношениях, теперь же её роман с профессором волновал меня меньше всего. Я так устала.

Но рассказать отцу всё равно не могу. Не потому что не доверяю ему, как большинство детей не доверяет родителям. Просто это слишком. Выложить всё папе — значит сбросить ответственность на его голову. Конечно, он возьмётся всё решать, ни разу меня не осудив, но взрослого человека от инфантильного подростка отличает способность самостоятельно решать собственные проблемы. Папа больше не может за них отвечать.

Я не замечаю, как глаза закрываются, и на сознание волнами накатывает сон. Он мягко погружает меня, создавая привычную тихую вибрацию в висках, и последнее, что я чувствую перед тем, как уснуть, бережные папины руки, укладывающие меня на кровать и натягивающие одеяло до подбородка. Негромко скрипнула дверь, и вокруг снова стало очень тихо.

***

11 марта 2024 года

Понедельник мог бы начаться хорошо, если бы не дополнительная пара по физкультуре, поставленная вместо лекции по военному делу. Скорее всего, это была инициатива самого физрука, потому что к нашему потоку, как и ко всему юрфаку, он испытывает особенно сильную любовь. Как садист к своим жертвам.

— Я сейчас умру, — задыхаясь, хриплю я, пытаясь не выбиваться из строя бегущих по стадиону однокурсников. — Нет, серьёзно, Хенки, можешь уже сейчас заказать мне гроб.

— Жёлтого цвета? — интересуется бегущий рядом Хэнк.

— Красного, как моё лицо.

В ответ Хэнк только задорно смеётся. Он даже не вспотел, и бежит так легко, словно мы только начали дистанцию. Конечно, в начале занятия и я была такой же бодрой, пока на четвёртом круге грудь не начала гореть, а в боку нещадно колоть ножом для колки льда. Лёд... Господи, я бы сейчас всё отдала за кофе со льдом.

Утро в Вяте сегодня на удивительно солнечное и тёплое, будто уже май, а не середина марта. Мы вышли на поле для занятий в тёплых кофтах с эмблемой университета, а сейчас они болтались на наших талиях. Солнце ярко слепит на востоке, и я решаю, что пора уже доставать из футляра защитные очки. Возможно, эта весна будет жарче, чем обычно.

— Потерпи, остался один круг.

Ладонь Хэнка прижимается к моей спине, и я тут же веду плечом, чтобы стряхнуть её. На лице парня появляется недоумённое выражение, и я тут же, теряя последние вдохи ценного кислорода, поясняю:

— У меня спина всё мокрая от пота.

Недоумение сменяется расслаблением, а на губах появляется улыбка. Хэнк кивает, и дальше мы бежим молча. Когда мы пересекаем финишную черту, которая означает, что последний, десятый, круг завершён, физрук пронзительно свистит в свисток и быстрым шагом направляется к умирающим после бега студентам. Я плюю на пыль и валюсь на беговую дорожку, как мешок с картошкой.

— Вы совсем расслабились! — недовольно произносит преподаватель, оглядывая наши красные лица. — Кроме Хенкина некого отправить на апрельский марафон! Я разочарован!

Лицо Хэнка кривится от недовольства, и он садится рядом со мной, всем телом излучая негодование.

— Если бы знал, — тихо говорит он, — сдох бы на третьем круге.

— Палыч всё равно бы тебе не поверил, — усмехнувшись, отвечаю я и, прикрыв глаза, закидываю руки под голову. — Все знают, что ты такой же спортсмен, как и футболисты. Странно, что он не затащил тебя в команду.

— Палыч не любит юристов, — хмыкает Хэнк, а затем толкает меня носком кроссовка. — Хоть у кого-то жизнь в малине.

Подняв веки, я сажусь, чтобы посмотреть, куда указывает Хэнк. В метрах пяти от нас на первом ряду трибун сидит Козлова. Запрокинув голову, она подставляет лицо солнечным лучам и лениво качает ногами.

— У неё то ли тётя, то ли дядя, постоянно делает ей справки, чтобы она могла прогуливать физру. Сегодня, кажется, у неё болит колено.

Хэнк громко фыркает и, подняв руку, смотрит циферблат часов, застёгнутых на запястье.

— До конца ещё сорок минут, — обречённо выдыхает он и смотрит на фигуру препода, яростно отчитывающего пацанов, которые пробежали марафон последними. — Чего он вообще добивается? По Малькому видно, что он не держит в руке ничего, что тяжелее компьютерной мышки. Какой ему, нахрен, бег.

Словно в ответ словам Хэнка, Палыч резко разворачивается на пятках и громко свистит, чтобы обратить на себя внимание студентов сразу двух групп.

— Я на вас смотрю, но вы же вообще не готовы! Что, десять кругов для вас уже смерть?

— Сборище дрыщей, — заканчивает Хэнк, и голос препода сливается с его, произнося точно такую же фразу.

— Он что, — прыскаю я со смеху и накрываю ладонь рукой, чтобы Палыч не видел, что я говорю, — цитирует Адидаса?

— Не думаю, что он смотрел, — качает головой Хэнк, ухмыляясь. — Но это слишком популярный мем, чтобы он его не видел.

Мы забавляемся, глядя на возмущения тренера — чем дольше он орёт, тем сильнее краснеет его лицо и залысина на макушке. Мы бесим физрука, и это слишком очевидно. Не знаю, почему он взъелся именно на нас, сомневаюсь, что факультет филологии справляется с физическими нагрузками лучше.

— Вы как собрались гоняться за преступниками, если не можете без отдышки пробежать всего десять кругов?! — продолжает кипятиться Палыч — по его уже бордовому от злости лицу катятся крупные капли пота. — Позорище! Весь бы всех в армию — и девок тоже, — чтоб глаза мои больше вас не видели!

Я скучающе поджимаю губы и отвожу взгляд от уже надоевшей фигуры препода. В чём-то он, конечно, прав. Такие, как Хэнк, кто собирается в будущем быть частью силовой структуры, безусловно, необходима выносливость и сила. Но лично я собираюсь протирать задницей кресло следователя, а не гоняться за бандитами по переулкам. Ходят слухи, что деканат хочет ввести в следующем году дисциплину «Стрелковые учения и стрельбы». Если это так, то появится ещё один предмет, который мне захочется прогуливать. Я не испытываю восторг перед оружием, что, наверное, странно, учитывая специальность, которую выбрала.

Из дум меня выдёргивает злой голос Палыча. Что ж, он хотя бы больше не орёт.

— Из-за вас, дрыщи, у меня голос сел, — хрипло произносит он, а затем, глядя на планшетку. — Так, сейчас я поделю вас на группы. Первая возьмёт скакалки, вторая берёт коврики и делает пресс, третья идёт на площадку к турникам и подтягивается, четвёртая держит планку на руках. Затем меняетесь по кругу. На каждую базу у вас по две минуты, я буду свистеть, когда придёт очередь меняться. Каждый из вас должен сделать по четыре подхода на каждой базе. Всем всё ясно?

Мы уныло мычим в ответ, поднимаясь с дорожки. Нас с Хэнком разбивают — он идёт на станцию планки, а мне достаётся скакалка. После того, как наш поток сделал все четыре подхода, тренер заставил нас делать парные упражнения на силу и баланс. К тому моменту, когда пара подходит к концу, я чувствую лёгкое головокружение и дрожь в теле — сказывается несколько недель прогулов физры.

Душ быстро возвращает мне бодрость духа и, когда я выхожу в раздевалку, завернувшись в полотенце, и застаю там одну Козлову, уже успевшую переодеться. Несколько девочек успели помыться раньше меня, остальные же пошли сразу на следующие пары. Потные и вонючие. От одной этой мысли хочется принять повторный душ.

Козлова, рассевшись на скамейке, лениво двигает пальцем по экрану телефона. Я прохожу мимо неё и достаю из шкафчика чистую одежду.

— Кофе будешь? — вдруг спрашивает Аня, не отрывая взгляд от телефона. — Со льдом взяла.

Я удивлённо вскидываю брови, сканирую её фигуру долгим взглядом, а затем замечаю рядом с ней подставку с двумя стаканами. В одном кофе, в другом молочный коктейль.

— С чего такая щедрость? — усмехнувшись, спрашиваю я. — Ты туда плюнула?

— Чёрт, — вздыхает Аня и тянется к стакану с кофе. — Забыла. Сейчас исправлю.

— Эй, — я легонько шлёпаю её по руке и, забрав напиток, делаю большой глоток. Ледяной вкус обжигает язык и гортань, но становится значительно легче. — Не думала, что лето наступит так рано. Спасибо.

— Не за что, — пожимает плечами Козлова, обхватывая губами трубочку. Сейчас она без макияжа и выглядит комфортнее и нежнее — словно под этой личиной не прячется хитрый и бескомпромиссный человек, способный разрушить чью-то жизнь одним постом. — С тебя триста пятьдесят.

Я поджимаю губы, на что Козлова начинает смеяться.

— Боже, да я пошутила. Расслабься. Просто у меня талон на бесплатный кофе был заполнен, и я взяла тебе. За компанию.

Пока я одеваюсь, Аня ждёт, и я с трудом могу принять перемены. Мы с Козловой не собачимся, а мирно существуем на одной территории. Более того, она решила мне помочь, что странно. Хотя, уверена, у неё была для этого причина. Возможно, ей нужен был компромат на Фёдорову, чтобы держать ту в узде, хоть Маша и не представляла для неё опасность. Пока.

Я уже запихиваю ноги в кроссовки, когда Аня спрашивает:

— Ты реально думаешь, что Фёдорова успокоится?

Задумавшись, я отвечаю, пока завязываю шнурки:

— Да хрен знает. Скорее всего, мы только больше её разозлили. Но, если она не убила наркотой мозг окончательно, то ей хватит здравого смысла не связываться больше с теми, кто имеет на неё компромат.

— Можно выложить видео прямо сейчас и смотреть, как она стремительно тонет, — беззаботно говорит Козлова. Наткнувшись на мой неодобрительный взгляд, она пожимает плечами: — А что? Соперниц надо убирать сразу, а не уповать на их здравый смысл.

— Маша мне не соперница, — отрезаю я и берусь за сумку, удерживая в другой руке кофе.

— Что, — ухмыляется Аня, когда мы покидаем раздевалку и идём к главному корпусу, — уверена, что теперь Кислов будет только твоим?

С моих груб срывается раздражённый вздох.

— Киса не мой. Мы друзья. И прежде, чем ты начнёшь ехидничать, даже после секса я не считаю его своим. И это не изменило наши отношения в сторону романтических.

— Интересно, а Кислов того же мнения?

— Ему сейчас следует думать лишь о том, чтобы не разрушить то, что осталось.

— Я уверена, что он попытается снова присунуть тебе свой...

— Боже, Козлова! — вспыхиваю я, на что Аня только смеётся. — Прекрати, а!

— Окей, окей.

Она примирительно вскидывает брови и закрывает тему, что вовремя, потому что мы уже ворвались в поток студентов, и мне не хочется, чтобы кто-то ещё слышал о том, что происходит в моей личной жизни. Об этом и так уже знают слишком много людей. Это напрягает.

На ступенях мы сталкиваемся с Машей, одетой во всё чёрное. Заметив нас, она накидывает на голову капюшон и спешно сбегает по лестнице. Я и Аня провожаем её спину тяжёлыми взглядами, после чего Козлова хмыкает и вертит в руке телефон.

— Эх, руки так и чешутся.

— Не надо, — останавливаю её я и поднимаюсь к широким дубовым дверям. — Не буди лихо, пока тихо. Слышала о таком?

— Боже, — Аня с силой закатывает глаза, — спасибо, что напомнила, какая ты зануда.

Когда поток однокурсников прибивает нас к дверям аудитории, где сегодня будут читать лекцию по гражданской обороне, я замечаю прислонившегося к стене Кису. Его палец тыкал античную статую Афродиты в голую грудь, а, судя по отсутствующему взгляду, он сейчас где-то в другом месте.

— Ты иди, я догоню, — говорю я застывшей в дверях Козловой.

Она перегородила проход, и теперь студенты, с недовольным бурчанием, пытаются протиснуться мимо неё в аудиторию. Её зелёные глаза скользят от меня к Кислову и обратно, после чего она пожимает плечами и скрывается в зале. Поправив лямку на плече, я делаю глоток кофе и подхожу к Кислову. Он вздрагивает, поднимает голову и тянет губы в улыбке. Опасливой.

— Привет, — улыбаюсь я в ответ. — Меня ждёшь?

— Ага, — кивает Киса, и его кадык нервно двигается вверх-вниз. Он чешет татуировку на шее, а затем отталкивается от стены. — Хотел, ну, знаешь... Убедиться.

— Что я больше на тебя не злюсь? — подсказываю я.

— Да. Это же так?

Он ждёт от меня ответа, глядя так проникновенно, что становится неловко.

— Нет, не злюсь.

— Точно?

В ответ я только пожимаю плечами. Во мне и правда больше нет злости и обиды на Кису. Теперь всё моё естество притаилось в ожидании его дальнейших действий. Сдержит ли он обещание. От этого буквально зависит наша дружба, потому что если Киса снова меня подведёт, всё будет кончено.

Плечи парня заметно расслабляются, и он выдыхает. Кажется, он больше всего боялся услышать, что я злюсь, что ненавижу его. Что буду презирать его, как многие другие. Хоть Киса и не говорит этого вслух, но я ему нужна. И моя вера. И, блять, даже верующие не верят в своего бога так, как я верила в Кису.

— Может, потусим сегодня? — предлагает он, приблизившись. — Все вместе, на базе. Можешь и подруг своих взять.

Киса на удивление обходителен. Нет привычных ухмылок, язвительных колкостей. Даже во время болезни Киса остаётся собой — склочным и невыносимым, — но сейчас его будто оглушили. И я не знаю, нравится ли мне эта временная версия.

— Сегодня не смогу, — качаю я головой, испытывая вполне искреннее разочарование. Мне тоже хотелось собраться всей компанией и напиться. — Папа вернулся из командировки, хочу провести вечер с ним. Может, завтра? Если ни у кого не будет других планов.

— Да-да, — кивает Киса и его рука на автомате тянется ко мне, чтобы дёрнуть за шнурок на толстовке. — Завтра можно. Я за.

Позволяю себе снова улыбнуться. Киса выглядит, как солдат на минном поле — оценивает каждый свой следующий шаг и пытается не подорваться.

Боковым зрением замечаю преподавателя по гражданской обороне и отступаю на шаг.

— Мне пора.

— Ага, — вяло отзывается Киса. — Увидимся.

В аудиторию я захожу со странным зудящим чувством в груди. Наверное, так ощущается нить, связывающая нас с Кисловым. Она растянулась, став слишком тонкой, но ещё не оборвалась.

***

12 марта 2024 года

Прикрыв рот ладонью, я захожусь в долгом зевке и встряхиваю головой, чтобы прогнать сонливость. Вчера мы с отцом устроили марафон фильмов «Астрал» до поздней ночи, и я не выспалась. Даже чашка крепкого кофе, выпитая наспех перед выходом, меня не взбодрила.

Хэнк ещё не пришёл, написав, что задерживается, но Козлова уже тут, заходит в аудиторию со своей подругой Ирой. Я приветственно киваю ей, и она кривит губы в усмешке, словно бы намекая, что мы теперь тоже в каком-то роде подруги. В этом месяце Меркурий точно в какой-то долбанутой фазе, потому что я и Козлова — подруги — звучит как начало несмешного анекдота.

Лениво листаю ленту в телефоне, пока аудитория заполняется студентами, издающими слишком много шума. На задних рядах кто-то взрывается оглушительным смехом, и я, отложив телефон, роняю голову на руки.

— Что смотришь? — Бросив рюкзак на скамью и плюхнувшись рядом, Хэнк вытягивает шею, чтобы заглянуть в телефон.

— Тату-мастеров в Вяте, — вздыхаю я и, заблокировав экран, поворачиваю голову к другу, продолжая лежать на парте. — Но у них какие-то конченые работы. Одни портаки.

— Зачем ты ищешь другого тату-мастера? — вскидывает брови Хэнк, вытаскивая тетрадь по философии из рюкзака. — После всех закидонов Киса должен набить тебе татуху бесплатно. Как и все последующие.

Поджав губы, неуверенно веду плечами.

— Не знаю. Мы с ним поговорили, и он даже извинился, но... — Тяжело вздохнув, барабаню пальцами по столу, пытаясь подобрать слова. — Мне кажется, лучше пока не контактировать слишком тесно. Если Киса сдержит своё обещание, над восстановлением дружбы придётся еще долго работать.

— Что за обещание? — спрашивает Хэнк, не глядя на меня, — продолжает рыскать в рюкзаке в поисках чего-то. — Не долбить наркоту? — Я согласно мычу. — Думаешь, у него получится?

— Ближайшее время покажет.

— А ты думаешь, — Хэнк запинается и прочищает горло, а затем поднимает на меня свои зелёные глаза. — Думаешь, у вас получится дружить после того, что между вами было?

Мне становится неловко от поднятой им темы, но я не вижу смысла её избегать.

— Ты про секс? — Хэнк кивает. — С моей стороны всё просто — я сделаю вид, что ничего не было. Просто забуду и всё. А уж он... Не знаю, пусть сам решает эту проблему в своей голове.

— Как-то уж ты слишком легко к этому относишься, — усмехается Хэнк, и мне чудится, что за этим смешком есть что-то ещё. Что-то, о чём он не стал говорить. — Лично бы я не смог сделать вид, что не видел хер Кисы.

Сдавленный смех вырывается из моей груди.

— Хенки, вы с Кисой мылись в одной бане.

— И я до сих пор не могу этого забыть, — ёжится парень.

— Там случилось что-то, о чём я не знаю? — Я ехидно приподнимаю брови, наслаждаясь возможность похихикать над Хэнком. — Только без подробностей, умоляю.

— То, что случается в бане, в бане и остаётся, — невозмутимо отвечает Хэнк и, наконец отыскав в рюкзаке ручку, ставит локти на стол. — А если серьёзно, то не заставляй себя находиться рядом с Кисловым, если тебе невмоготу. Это нормально, что ваши отношения уже не станут прежними.

Вздохнув, я отрываю голову от парты и выпрямляюсь.

— Я думала, что ты будешь прилагать усилия, чтобы в нашей компании всё стало как раньше.

— Это вряд ли случится, — качает головой Хэнк. — Слишком много изменилось.

— Киса предложил сегодня собраться всем вместе. Если я сделаю вид, что всё в порядке, ты сможешь также? — с надеждой спрашиваю я.

Хэнк смотрит мне в глаза долго и пристально, а затем медленно качает головой, разрушая тем самым мои воздушные, но очень ненадёжные замки.

— Нет, Оль, извини, но не смогу.

Сожаление сдавливает грудь титановыми тисками. Я зарываюсь пальцами в полосы и роняю подбородок на грудь.

— Это я виновата. Если бы я тогда не...

Хэнк не даёт договорить. Он накрывает ладонями мои плечи, крепко сжимает и притягивает к себе. Я падаю на него и оказываюсь стиснута в тёплых объятиях.

— Хватит во всём себя винить, Оля, — негромко произносит он на ухо. — Знаешь, для меня самое главное, что между нами всё хорошо. А остальные проблемы... Да и хрен с ними.

Я шумно сглатываю, цепляясь за кофту парня. Рядом с Хэнком хорошо и надёжно. С Кисой всегда было нестабильно — мы часто ругались и по несколько дней не разговаривали из-за всяких мелочей. Но Хенкин всегда был и есть опорой, надёжным плечом, как мой отец. Наверное поэтому наша дружба настолько крепкая, что потерять её для меня было бы то же самое, что вырвать сердце — после такого выжить невозможно.

— От тебя сегодня вкусно пахнет, — меняю я тему и шумно втягиваю носом воздух. — Новый парфюм?

— Мхм, — мычит Хэнк и пожимает плечами, вместе с тем приподнимая и меня. — Решил на пробу взять. Нравится?

— Очень, — улыбаюсь я. — Он такой лёгкий и ненавязчивый... Апельсин, имбирь. Тебе подходит.

— Хорошо, — негромко отвечает Хэнк и со вздохом разжимает объятия, потому что в аудиторию заходит Сенин, а за ним, держа у груди стопку папок, семенит аспирантка Ольга.

Лекция сегодня посвящена истинному значению человеческой речи и её восприятию. Роман Арнольдович рассуждает о том, что люди часто искажают смысл услышанного и прочитанного из-за собственного восприятия. Индивидуальность, опыт, менталитет и воспитание — всё это откладывает отпечаток и на речи человека. Каждый вкладывает свой смысл. В качестве примера, он приводит сплетни, действующие по принципу глухого телефона. В более глобальном смысле — религию.

— Каждая созданная когда-то религия была «задокументирована» человеком, — рассказывает Кант. — Обычным человеком, из плоти и крови, как мы с вами. Этот учитель не считает нужным разжёвывать на бумаге каждый закон, заповедь или мантру. Ему же всё очевидно, он понимает значение того, о чём написал. Когда течение переходит из поколения в поколение, его смысл меняется — ведь каждый понимает истину по своему и передаёт своё понимание детям или ученикам. Это приводит к разделению религии на ветки. Так появляются секты, во главе которых стоят люди, тоже понимающие Писание по-своему.

Сунув руки в карманы серых брюк, Сенин спускается с подиума и медленно вышагивает вдоль первого ряда студентов, которые тут же вжимают головы в плечи. Сейчас он задаст вопрос.

— «Определив точно значения слов, вы избавите человечество от половины заблуждений», — громко говорит он и, остановившись, обращает взгляд вверх. — Томилин, кто это сказал?

Парень через три места от меня вздрагивает и отрывает взгляд от комикса, который читал, спрятав его за учебником по философии. Перевёрнутой вверх ногами. По аудитории проносятся тихие смешки.

— Э-э, — тянет он, вскинув глаза к потолку. — Платон?

Смешки становятся громче. Я прячу улыбку в кулаке.

— «Я мыслю, следовательно, я существую», — ядовито отвечает Роман Арнольдович. — Ваше существование, Томилин, доказывает ошибочность этого утверждения. Ну ничего страшного, у медуз тоже нет мозга. — Студент густо краснеет и пихает локтём друга, который с трудом сдерживает ржач. — Обе эти цитаты принадлежат Рене Декарту, Томилин. Лучше запишите — хотя бы для самообразования. А может, такой вопрос встретится на экзамене.

— Я его не понимаю, — шепчет Хэнк мне на ухо. — В чём смысл экзаменировать нас цитатами? Знание, кто и что сказал, никак не помогут понять все эти долбаные течения в философии. И как нам это пригодится в работе юристами?

— Хэнк, — также тихо отвечаю я, — это дополнительное образование. Такие предметы, как философия, матан или история помогают нам шевелить мозгами и расширять кругозор.

— Бред, — фыркает Хэнк. — Я забиваю себе башку ненужными терминами, а потом мучаюсь, пытаясь подготовиться к уголовному праву, потому что ни одна статья не лезет в голову.

В ответ я только пожимаю плечами.

Остаток лекции проходит быстро, и когда Сенин смотрит на часы и прощается со студентами, я с наслаждением потягиваюсь, похрустывая позвонками. Хэнк роняет голову на страницу конспекта, куда записана домашка.

— Сейчас бы пивка... — жалобно тянет он, поглядывая одним глазом на меня.

Я улыбаюсь и, зажав ладони между коленями, пихаю парня локтём.

— Пиво потом, а сейчас в столовку. Осталась одна пара, потерпи.

— Ага, — уныло качает головой Хэнк. — Трудовое право. Эти пары скучнее, чем философия.

— Тут соглашусь, — киваю я, запихивая конспект и пенал в рюкзак. — Как подумаю, что в конце семестра у нас по нему зачёт, так сразу хочется отчислиться.

Когда мы, вслед за одногруппниками, выходим из аудитории, в кармане Хэнка вибрирует телефон. Взглянув на экран, он стонет и закатывает глаза.

— Что такое? — интересуюсь я, заглядывая через плечо.

— Физрук написал, — раздражённо отвечает друг, убирая телефон. — Хочет обсудить участие в апрельском марафоне. Сейчас.

— Сейчас? — Я торможу возле лестницы, сжав пальцами прохладный мраморный поручень. — Но сейчас обеденное время!

— Думаешь, ему не насрать? Ладно, сгоняю быстро на кафедру. Скажу, что не буду участвовать, и приду в столовую. Возьми мне сэндвич с курицей и какой-нибудь салат.

— А пить? — спрашиваю я, когда Хэнк быстрым шагом преодолевает уже половину лестничного пролёта.

— Пиво! — не оборачиваясь, кричит он, и я смеюсь ему в спину.

С девочками мы встречаемся у входа в кафетерий и решаем пообедать на улице. Погода слишком хороша, чтобы париться в душном помещении. Взяв поесть себе и Хэнку, я пишу другу, что буду на улице, и следую за Лолой и Анжелой к выходу. Мы занимаем столик на солнечной стороне и, побросав на землю сумки, принимаемся за обед.

— Оля рассказала, как вы вчера шуганули Машу, — говорит Анж, поедая летний салат. — Надеюсь, на этом всё закончилось?

— Если ты спрашиваешь, не размозжила ли я ей башку битой, — чавкая котлетой, отвечает Лола, — то, к сожалению, нет. Хотя хотелось.

— Ты слишком кровожадная, — смеётся Анж.

Сегодня у Бабич хорошее настроение — она не осуждает нас за прессинг Фёдоровой и в целом выглядит лучше, чем последнюю неделю. Но когда к нашему столу с подносом подходит хмурая Кристина, атмосфера вокруг мрачнеет. Вскинув на неё глаза, я вкрадчиво интересуюсь:

— Что-то случилось?

Кристина хмыкает и пожимает плечами. Я пересекаюсь взглядами с подругами — Лола поджимает губы, разводя руками, а Анжела грустно кивает и, вытерев помаду салфеткой, отодвигает от себя пустую тарелку.

— Роль Джульетты отдали мне, — коротко говорит Анж и бросает осторожный взгляд в сторону Крис. — Утром вывесили объявление.

Мы с Лолой недоумённо переглядываемся. Какая ещё, нахрен, Джульетта?

Заметив выражения на наших лицах, Анжела грустно усмехнулась.

— Вы забыли? Мы с Кристиной ещё в феврале пробовались на главную роль в грядущей постановке.

Меня резко осеняет, и я хлопаю ладонью по столу, чудом не опрокинув стакан с вишнёвым соком.

— Точняк. Но, стойте... — Я хмурюсь. — Пробы же были месяц назад, почему результаты объявили только сейчас?

— Горыныч, глава театрального кружка слёг с пневмонией, — буркает Кристина, накалывая на вилку макароны. — И запретил оглашать результаты, пока он не выйдет с больничного. Вот, вышел. Завтра начинаются репетиции. Без меня.

На последней фразе она бросает вилку в тарелку и скрещивает руки в замок под подбородком, глядя в сторону. За нашим столом повисает тишина, которую через несколько секунд нарушает Анжела. Она берёт Кристину за руку и ласково говорит:

— Слушай, Крис. Я, если честно, не хочу больше участвовать в спектакле.

— С чего вдруг? — спрашивает Лола, вытаскивая из сумки пачку сигарет. Я бросаю ей предостерегающий взгляд, а потом тычу пальцем в знак «Курить на территории кампуса запрещено», но она только отмахивается и чиркает зажигалкой. — Ты же хотела разнообразить студенческую жизнь.

— В начале мая в нашем универе пройдёт студенческая модель ООН, — улыбается Анжела. — Я хочу участвовать, и мне не хватит времени, если буду ещё и в театре.

Кристина бросает на неё недоверчивый взгляд, а Анжела продолжает:

— К тому же, это было нечестно. Я никак не отношусь к театру, а заняла место. Эта роль должна быть твоей. Сегодня же поговорю с Горынычем, так что, не грусти. Всё будет хорошо.

Я хлопаю в ладоши, радуясь, что всё так хорошо разрешилось.

— Вот и отлично! Крис, ты будешь Джульеттой, не переживай.

— Ну, не знаю, — неуверенно тянет Кристина, перебирая пальцами. — То, что Бабич откажется выступать, не значит, что они возьмут меня.

— Конечно возьмут, — взмахиваю я рукой, закатив глаза. — Финальный выбор был между тобой и Анж, это логично, что роль достанется тебе.

— Хм, — встревает Лола, беззаботно выпуская в воздух струйку дыма. — Лично я бы не обрадовалась, если бы меня взяли на роль только потому, что другая актриса отказалась.

Поджав от возмущения губы, я пинаю Гараеву под столом, и она морщится, отодвигая ноги подальше от меня.

— Вообще-то, — качает головой Анж, — такое часто случается в киноиндустрии. Одна актриса отказывается от роли, её занимает другая, и в итоге проект выстреливает.

— Как знаешь, — пожимает плечами Лола и щурится, прикрыв глаза ладонью. — Я лишь сказала своё мнение.

— Мнение о чём?

Я вздрагиваю, услышав голос Козловой за спиной. Аня, вооружившись молочным коктейлем и ноутбуком, ногой подтягивает к себе стул и усаживается между мной и Кристиной. Иногда мне кажется, что Козлова на восемьдесят процентов состоит не из воды, а из молочного коктейля. Она же пьёт его всегда.

— Мы обсуждаем, что Кристина будет Джульеттой, — отвечаю я, глядя, как Аня поднимает крышку ноутбука.

— Разве? — вскидывает брови Козлова. — Я видела объявление, что Джульеттой будет Бабич.

— Я откажусь от роли, — повторяет Анжела. — Хочу принять участие в студенческой модели ООН.

— А-а, — понимающе кивает Козлова. — Это гораздо лучше театра. Я бы тоже поучаствовала, но пытаюсь выбить стажировку в адвокатскую контору.

— А мне кто-нибудь скажет, что за студенческая модель ООН? — поставив локти на стол, интересуется Лола. — Что это вообще такое?

— Это такая ролевая игра, — отвечает Козлова, печатая на клавиатуре. — Студенты играют роль делегатов и экспертов, представляющих разные страны, входящие в состав ООН. Комитеты будут выступать по различным вопросам, которые в этом году будут подниматься на «заседании». — Она вскидывает руки и заключает пальцами последнее слово в кавычки.

— Ого, — округляет глаза Лола. — А что, звучит прикольно. Анж, ты в каком комитете будешь?

— Списки ещё не вывесили, но хочу в комитет по вопросам экологии и изменению климата.

— Ещё бы, — смеётся Лола. — Тогда удачи.

— А мы сможем посмотреть на это? — интересуюсь я. — Никогда не видела подобной игры.

— Конечно, — улыбается Анж. — Вам только нужно будет записаться наблюдателями. В этом году будет много народу. Это впервые, чтобы в Крыму устроили такую масштабную модель. Приедут студенты из других городов. Ань, а если бы ты участвовала, то в какой комитет пошла?

— Совет безопасности, — не отвлекаясь от экрана, отвечает Козлова. — Борьба с терроризмом.

— Козлова, — вдруг вступает в беседу Кристина, — а почему ты сказала, что модель ООН лучше театра?

Аня поднимает взгляд от экрана, и её губы кривятся в насмешке.

— Извини, не так выразилась. Модель ООН лучше постановки «Ромео и Джульетта».

— Это ещё почему?

Аня, которая уже вернулась к работе с ноутбуком, тяжело вздыхает и, прикрыв крышку, берётся за стакан коктейля.

— Да потому, что эта пьеса уже затрахала всех. Каждый раз, когда где-либо в этом мире звучит имя Шекспира, все решают, что обязательно нужно ставить спектакль о двух малолетних идиотах.

— Но это классика! — вспыхивает Кристина. — Она отзывается в сердце каждого, кто знает, что такое любовь!

— О, правда, что ли? — Козлова поворачивает голову к Бабич. — Эй, Анжелка, ты же знаешь, что такое любовь, не так ли? И что, тебя «Ромео и Джульетта» сильно вдохновляет?

— То, что они умерли, не особо, — пожимает плечами Анж.

— Вот видишь, — щёлкает пальцами Аня. — У Шекспира есть много прекрасных и довольно известных пьес, но мы ставим или «Роме и Джульетту», или «Гамлета», или «Отелло». А как же «Макбет», «Король Лир», «Сон в летнюю ночь»? Почему не эти пьесы?

— «Виндзорские насмешницы», — подсказываю я.

— Да! — тычет в меня пальцем Аня. — Офигенная пьеса! Почему опять про Монтекки и Капулетти?

— Стань главой кружка и решай, какие пьесы ставить, — огрызается Кристина. Схватив поднос с так и недоеденной едой, она быстрым шагом идёт к дверям кафетерия и скрывается внутри.

Проводив её глазами, Козлова отпивает коктейль и громко хмыкает.

— Сама же спросила.

— А мне одной не нравится творчество Шекспира? — поджав губы, спрашивает Лола. — Чего все на нём помешались?

— Потому что это классика, — цитирует Кристину Анжела.

— Да ну, — недовольно фыркает Лола и, схватившись пальцами за край стола, раскачивается на стуле. — Китайские пьесы гораздо интереснее.

— Да ты хоть одну читала? — прищурив глаза, спрашиваю я.

— Прямо сейчас читаю, — гордо отвечает Лола и, поставив стул на все четыре ножки, достаёт из сумки потрёпанный сборник — весь в иероглифах. — Нам задали перевести пьесы драматургов, и мне досталась «Осень в ханьском дворце». Знаете, как интересно?

— И про что она? — подставив кулак под щёку, интересуется Анж.

— Я только начала, — отмахивается от неё Лола и убирает книжку в сумку. — Переведу и дам почитать.

— Она наверняка уже переведена на русский, — зевнув, говорю я. — Открой интернет, да перепиши.

Взгляд, который на меня бросает Лола, должен сжечь меня на месте.

— Ну дохуя же ты умная, Чехова, — цокает она языком. — Я реально учу китайский и хочу его понимать, а не списывать домашку из интернета.

— Ладно, ладно, — примирительно вскидываю я руки, не кипятись.

Коробка с сэндвичем для Хэнка до сих пор лежит нетронутой на столе, и я беру телефон, чтобы написать другу.

Я: Хенки, ты скоро? Обед уже скоро кончится.

Сообщение остаётся непрочитанным.

— Смотрите, кто тут.

Услышав полный брезгливого презрения голос Лолы, я поднимаю голову и поворачиваюсь, чтобы посмотреть, когда они все смотрят. В нескольких столах от нас, под тенью липы, сидит Маша — обедает, низко надвинув капюшон кофты на голову.

— Мы ничего не сделали, а она ведёт себя как изгой, — фыркает Аня. — Что за показуха?

— Думаю, она прячет синяк на лице, — вздыхаю я и отворачиваюсь. Кулак уже не красный, но слабая, заметная только во время движения, боль ещё напоминает о том, что я действительно врезала Фёдорову по роже. — Надо было у Кристины спросить, как Маша вела себя дома.

— Мы пересеклись с ней утром в туалете, — лениво отзывается Лола, поставив бледное лицо солнечным лучам. — Прокопенко сказала, что эта дура проторчала весь вечер в комнате и не вышла ужинать. Мол, живот болит. Это всё, с Кристиной она не разговаривала.

— И хорошо, — кивает Аня, возвращаясь к ноутбуку. — Пусть лучше всё время молчит и не мозолит никому глаза.

Не утерпев, я всё же заглядываю через плечо в экран и разочарованно поджимаю губы — домашка по философии.

— А ты чё увидеть-то хотела, — усмехается Аня. — Как я пишу очередную сплетню в блог?

— Боже упаси, — отмахиваюсь я и снова берусь за телефон.

И вовремя, потому что на него приходит уведомление. Но это не Хэнк, а блог «Будни и сплетни ВЧУ». Я удивлённо кошусь в сторону Ани, которая даже не отрывается от своей домашки и жму на иконку приложения.

Когда последний пост на странице загружается вместе с вложенными видеороликами, у меня отливает от лица кровь, и волосы на затылке встают дыбом.

Кто бы мог подумать, что за личиной милой и хорошенькой новенькой из Питера скрывается садистка, издевавшаяся над невинными? Вот и я не подозревала.

Знакомьтесь, Маша Фёдорова, студентка первого курса факультета лингвистики. Буллерша. В школе активно травила девочку по имени Юля. И неизвестно, кто ещё из учеников попал к ней в немилость.

Интересно, а если она занималась травлей и издевательствами четыре года назад, можем ли мы считать теперь её хорошим человеком? Мол, исправилась, поумнела, повзрослела. Сомнительно, но окей. В любом случае вы, дорогие мои, должны знать, кто сидит с вами за соседней партой и кто угощает вас печеньем. Вдруг оно отравлено.

Что скажете: казнить или помиловать? Делитесь своим мнением в комментариях.

Всем хорошего дня! Ваша А.К.

— Козлова, — рявкает Лола так, что Аня вздрагивает и роняет молочный коктейль на землю, — ты совсем ёбнулась?! Мы же, блять, договорились!

— Чего? — округляет глаза Козлова и закрывает крышку ноутбука. — О чём ты вообще?

— Об этом, — цежу я и поворачиваю экран мобильника к Ане.

Её зелёные глаза быстро пробегаются по тексту, а лицо стремительно бледнеет. Она делает судорожный вдох и хватается за собственный телефон, молча лежавший на столе.

— Блять, блять, блять, — шепчет она, стуча ногтями по экрану.

— Чё ты блякаешь, — шипит Лола, и её глаза наливаются кровью. — Поздно удалять, все уже увидели.

Лола права. Студенты, сидящие рядом и проходящие мимо, застыли, вчитываясь в текст на телефонах. Их лица удивлённо вытягиваются, а рты приоткрываются. За спиной я слышу, как кто-то включил один из роликов со звуком. Машин смех будто в рупоре гремит на улице, и несколько девочек за соседним столом в ужасе ахают и прикрывают рты ладонями.

Медленно, вцепившись пальцами в край стола, я поворачиваюсь к тому месту, где сидит Маша. Дрожащей рукой она держит телефон, и по её лицу скатываются слёзы. Внезапно и остальные студенты замечают её, подняв головы и уставившись на Фёдорову взглядами, полными смешанных чувств. От удивления до отвращения. Кто-то смеётся.

— Я этого не выкладывала, — стонет Козлова за моей спиной, но меня будто приморозило к месту.

Схватив со стула сумку, Маша вскакивает с места и, натянув капюшон ниже, быстрым шагом пересекает площадку перед кафетерием, а затем срывается на бег в сторону ворот, за которыми начинается парковка.

— Как это не выкладывала, — цедит Анж. — Это же опубликовано у тебя на канале.

— Да не я это! — вскрикивает Козлова, вскочив с места, а затем плюхается обратно под заинтересованными взглядами окружающих. — Клянусь вам, я этого не делала.

— Ага, — язвительно отвечает Лола. — Не ты, а Сплетница. Дэн Хамфри, разлогинься, тебя спалили.

— Вот, — Аня даёт мне свой телефон, — смотри.

Я беру смартфон в руки и вижу открытую ссылку на канал. Аватарка пустует, а на экране высвечивается надпись:

«Похоже, такого чата не существует».

Тупо смотрю на надпись, затем перевожу взгляд на свой телефон. Канал существует, и последний пост всё ещё посвящён Маше.

— Как это? — недоумённо спрашиваю я, передавая телефон Козловой Лоле.

— Походу, Будни мне больше не принадлежат, а я у канала в чёрном списке, — мрачно отвечает Аня, и её лицо, только что бывшее бледным, как полотно, стремительно наливается краской, делая щёки пурпурными. — Пиздец.

— Взломали? — жуя жвачку, интересуется Гараева. — Ты защиту не ставила, что ли?

— Конечно ставила, — рычит на неё Аня. — Никто не может зайти с другого устройства на мой аккаунт без пароля. И мне всегда приходит смс-ка.

— Бред какой-то, — хмурит брови Анжела, глядя в экран через плечо Лолы. — Как тогда это случилось?

— Да Крысиная морда в своём репертуаре, — издаёт грубый смешок Гараева. — Спецом так сделала, чтобы потом напиздеть, что ничего не выкладывала.

— Да я не делала этого! — чуть не плача вскрикивает Аня, вновь обращая внимания на наш стол.

— Не кричи, — прошу я, дергая её за рукав пушистой фиолетовой кофты. — Давайте разберёмся, без скоропалительных обвинений.

— Окей, Шерлок. — Положив телефон Ани на стол, Лола откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. — Давай посмотрим на факты. У Козловой, как и у нас троих, плюс Кристина и Анжела, есть эти видосы. Но доступ к аккаунту Будней и патологическое желание сливать грязные секреты есть только у одного человека. Хм, кто бы это мог быть? Ума не приложу.

— Прекрати язвить, — обрываю её я. — Можно подумать, если в сеть попали голые фотки девочки, то это именно она их выложила, а не кто-то слил. Всегда есть вероятность... — Я запинаюсь, подбирая слово.

— Вероятность чего? — хмыкает Лола. — Ладно, какие тогда у тебя варианты?

Я поворачиваюсь к Аня и вижу в её взгляде неприкрытую надежду. Надежду на то, что я ей поверю.

— Ань, ты в последнее время где-нибудь оставляла свой телефон?

— Нет, он всегда со мной, — качает головой Козлова. — Вне дома так точно.

— И ты его не теряла? — продолжаю я расспросы. — Даже на несколько минут? Вроде, пошла за напитком, а телефон оставила на обеденном столе.

— Нет, — уверенно отвечает Аня. — Это исключено. У меня есть страх потерять телефон, поэтому я всегда держу его при себе.

Мой взгляд цепляются за проходящих мимо футболистов. Валя бросает на меня быстрый взгляд, затем на сидящую рядом Козлову и, нахмурив брови, отворачивается. Его сокомандники что-то бурно обсуждают. Уверена, видео Маши.

Вспышка лампочки в мозгу происходит мгновенно, и я даже вздрагиваю.

— Ань, а на физре? На физру же Палыч запрещает проносить телефоны.

— Я проношу его с собой в кофте, — поджимает губы Козлова. Секунда, и её рот приоткрывается в судорожном вздохе. — Постой... Вчера... Я взяла с собой телефон из раздевалки, потому что у меня было освобождение, но физрук увидел его. Он пошёл за мной в раздевалку, чтобы убедиться, что я положила телефон в сумку. Вчера на физре телефон был не со мной...

Я прикусываю нижнюю губу в задумчивости.

— В теории кто-то мог украсть телефон и сделать себя админом канала, а сегодня удалить тебя оттуда. Но телефон так сходу не взломать. Особенно айфон.

— У меня фейс-айди и пароль, — кивает Аня.

— Фейс-айди, кстати, просто обойти, — задумчиво говорит Лола. — Нужно, чтобы было видно твоё лицо. Я так пробовала: открыла на другом телефоне своё селфи и приблизила к камере. Всё открылось. А у Козловой в сети дохрена фоток, легко найти.

Мы затихаем, погрузившись каждая в свои мысли.

— Подождите, — вдруг совсем тихо, чтобы слышали только мы, произносит Анж, — если это правда... То кто мог это сделать?

— Кто-то, кто решил примерить на себя роль Сплетницы, — хмуро выдаёт Лола. — Блять, сраный интернет.

— Есть ещё одна проблема, — шепчет Аня, с трудом сдерживая слёзы. — К каналу привязана анонимка. Куда все скидывают фотки, сплетни и видосы. Туда я и закинула видео с Машей, чтобы не засорять галерею.

— Получается что, теперь у того, кто забрал твой канал, — медленно произношу я, до сих пор не в силах поверить, что мы оказались в каком-то сраном молодёжном сериале, — есть весь компромат, который ты хранила?

Шумно сглотнув, Аня кивает.

— Бля-ять, — стону я, накрывая ладонями лицо.

— Это пиздец, — выдыхает Лола и чешет пальцами веки, яростно растирая красные тени по лицу.

— Эй, Козлова! — слышим мы окрик со стороны. — Нухуя ты эту Питерскую опустила! Красава!

— Да иди ты нахуй! — окончательно выходит из себя Аня и, собрав свои вещи, вылетает из-за стола.

Мы, позабыв убрать подносы, несёмся вслед за ней, с трудом поспевая. Даже на своих каблуках Аня несётся по кампусу словно ураган, распихивая всех встречных.

— Аня! — кричу я, пытаясь её остановить. — Да постой же ты!

Козлова всё-таки слушается, замерев на предпоследней ступени главного корпуса, и я, запыхавшись, хватаю её за рукав.

— Слушай, не всё потеряно, — с трудом выговариваю я, чувствуя под рёбрами нож для колки льда. — Напиши в поддержку телеграма, пусть они заблокируют украденный канал.

— Так и сделаю, — цедит Козлова. — Однако это не отменит того, что случилось. Видео Фёдоровой в сети, и все думают, что я их выложила.

— Да ладно, хрен с ним, — отмахивается подоспевшая к нам Лола. — Просто забей. В конце концов, Маша же это заслужила.

Аня открывает рот, чтобы огрызнуться, но тут распахиваются двери корпуса, и на крыльцо выбегает запыхавшаяся и раскрасневшаяся секретарша ректора. Она натыкается на нашу компанию безумным взглядом и, ткнув пальцем, громко шипит:

— Козлова, Анна, немедленно к ректору.

— Блять, — сипит Козлова. — У меня будут проблемы.

Я хочу, вслед за девочками, побежать к ректору и доказывать, что Аня не выкладывала этот пост, но меня останавливает твёрдая хватка на предплечье. Спины подруг скрываются в холле, а передо мной вырастает жутко злой Хэнк.

— О, Хэнк, привет, — невнятно говорю я, пытаясь разглядеть, по какой лестнице пошли девочки.

— Оля, какого хрена? — цедит парень. — Вы зачем это сделали?

Моргнув, я перевожу удивлённый взгляд на нахмуренное лицо Хэнка и с трудом сглатываю.

— Если ты про Машу, то, честно, мы не при чём. Это жуткая, досадная, отвратительная подстава!

— Ага, будто от Крысиной морды ты ждала чего-то другого, — невесело хмыкает Хэнк. — Зачем ты дала ей те видео? Разве не понимала, что она тут же их опубликует? Боже, Оля, ты серьёзно?

— Боречка. — Хэнк по-прежнему держит меня за руку, но мне удаётся сложить ладони в молитвенном жесте перед лицом. — Прошу тебя, поверь, Козлова этого не делала. Честное слово.

— Оль, — глаза Хэнка закатываются с такой силой, что дрожат веки, — ты слишком доверчива, так нельзя.

— Нет-нет, — яростно машу я руками, — это правда! Знаю, тебе трудно ей поверить, но поверь мне. Козлова этого не делала, кто-то или взломал её, или залез в телефон. Это он выкинул её из канала, отобрав права, а затем опубликовал те видео. Аня хранила их в анонимке. Знаю, звучит как полный бред...

— О да, — кивает Хэнк, — именно так это и звучит.

— Борь, — умоляюще прошу я, — пожалуйста, верь мне.

Парень тяжёло вздыхает, и обе его руки перемещаются на мои плечи. Внезапно он наклоняется и прижимается лбом к моему. Я чувствую привкус сигарет на своих губах.

— Оль, — тихо говорит Хэнк, — тебе я всегда верю. Но не Козловой. Она слишком хорошо умеет манипулировать людьми. Ты хорошая, и тебе не придёт в голову, что тебе могут так подло лгать.

— Боря, я клянусь...

Дыхание спирает в зобу. Я не знаю, как доказать Хэнку невиновность Козловой. Она за все годы сделала всё, чтобы никто не ей не верил. В любой другой ситуации я бы тоже сомневалась, но не сейчас. Внутреннее чутьё утверждает, что Аня и правда не выкладывала этот пост.

Я видела её лицо в тот момент, такой ужас не сыграть. Можно изобразить ужас, удивление, заставить себя плакать, но не мгновенно побледнеть. Наше тело говорит о наших чувствах раньше, чем мы успеваем взять их под контроль.

— Боря, пожалуйста...

Мой голос надламывается, и я оказывают в двух шагах от того, чтобы разрыдаться. И Хэнк тут не причём. Вся эта ситуация просто ужасна. Всё вышло из-под контроля, если вообще когда-то под ним была.

В кармане Хэнка вибрирует телефон. Он шумно выдыхает, щекоча дыханием мои щёки, и отстраняется. Сразу становится холодно.

— Кис, сейчас вообще не до тебя, — рявкает парень в трубку, как только принимает входящий вызов. — Чего?.. Нет, блять, у нас лекция сейчас, мы не можем прийти... Ебать, ладно, не ори только.

Сбросив вызов, Хэнк бросает на меня усталый взгляд. Я вся подбираюсь.

— Что случилось?

— Без понятия, — качает головой парень. — Киса сказал прямо сейчас идти на старое поле. Код красный.

— Чёрт, — ёжусь я, — он же не будет на меня сейчас орать из-за того, что я причастна к публикации видео про его бывшую девушку?

— Да пусть только попробует, — цедит Хэнк и, взяв меня за руку, тащит вниз по ступеням. — Но не думаю, что он что-то про это знает. Я не говорил.

Минуты, пока мы быстрым шагом огибаем новый спортзал, кажется, длятся вечность. Между мной и Кисой только-только установилось жалкое подобие мира, и почему-то мне кажется, что надо готовиться к худшему. Вот только к чему?

Я вижу на старых трибунах Мела и Кису. Первый сидит, склонив голову между ног, а второй нарезает нервные круги, пиная кроссовком землю.

— Чё стряслось? — издалека рявкает Хэнк. Кажется, он ещё больше злится, потому что видит Кислова. — Нахер вы нас дёрнули?

— Борь, — негромко говорю я и дергаю друга за рукав трешера, кивая в сторону Мела, рядом с которым стоит початая бутылка виски.

— И что за повод?

— О-о, — зло хохочет Киса и разводит в стороны руки, — а повод у нас просто заебись! Идите сюда, щас тоже посмотрите!

Не знаю почему, но я вкладываю руку в ладонь Хэнка, ища поддержки, и он с готовностью сжимает её. Мы приближаемся к трибунам, и Киса, сделав несколько шагов вперёд, хватает меня за плечо.

— Чехова, а ну иди сюда.

Он практически отрывает меня от Хэнка, а тот цепляет его за шкирку и встряхивает.

— Совсем оборзел, она тебе мешок муки, что ли?

— Да отъебись ты от меня, — рявкает Киса, и напряжение на поле становится искрящим, будто сейчас полетят молнии.

Я пытаюсь втиснуться между парнями, чтобы не дать им набить друг другу морды.

— Так, баста! Господи, Киса, что случилось?

Рывком Киса усаживает меня на сиденье рядом с Мелом.

— О, щас покажу, щас покажу.

— Убери руки, — цедит Хэнк, дергая Кису за локоть. — Отойди от неё, блять.

— Сука, Хенкалина, — взрывается Кислов, — ты совсем уебан?! Чё я, по-твоему, придушу её? Зарежу, прибью, трахну?! Отвали нахер от меня! Не с тобой вообще разговариваю.

Слёзы подступают к глазам, и я с силой сжимаю ладони колониями. Господи, как мы дошли до такого. Это больше не наша дружба.

Выхватив из молчащего пьяного Мела планшет, Кислов суёт мне его под нос и тычет пальцем в экран.

— Давай, Чехова, расскажи нам, чё это за хуйня. Уверен, ты всё, блять, знала.

Я молча смотрю на экран, испытывая отвратительное чувство дежавю. Это видео, снятое через окно гостиничного номера. Я узнаю эту комнату-люкс, убирала там, когда помогала Мелу и его отцу. Большой шкаф с резными рисунками на дверях, трюмо с лампочками на зеркале, мини-бар в углу и большая кровать с мягким матрасом.

А на кровати Анжела и Роман Арнольдович. В объятиях и голые.