Глава 21. Компромат
Оля Чехова
8 марта 2025 года
Фильм, выбранный мной и Хэнком наугад, оказывается дико скучным. Наверное, именно поэтому кроме нас в зале только две девушки, которые выходят минут через двадцать после конца рекламы. Закинув ноги на спинки впереди стоящих сидений, мы попиваем лимонады, грызём попкорн и смотрим ролики на телефоне Хэнка.
В какой-то момент мне очень хочется курить, поэтому я приспускаюсь по креслу вниз и, прижавшись щекой к плечу друга, затягиваюсь электронной сигаретой, глотая дым. Хэнк тянет в сторону руку и накрывает меня локтём, пряча от камер, висящих под потолком рядом с датчиками дыма.
Мы тихо смеёмся. Я протягиваю электронку парню, и он тоже незаметно затягиваемся.
— Оль, наушники с собой?
Я киваю, запускаю руку в сумку и вытаскиваю футляр в жёлтом чехле. Мы берём по одной капельке, и Хэнк включает какой-то второсортный ужастик на телефоне. Он тоже не ахти, но всё же лучше, чем то, что показывают на большом экране.
Сама не замечаю, как сознание подёргивается мутной плёнкой, и голова падает на плечо Хэнка. Я не сплю, скорее погружаюсь в дрёму. В ушах с двух сторон гремит звук, какие-то крики и музыка, но даже они не способны меня разбудить. Главное, что в кресле мне удобно, на плече Хэнка мягко, и от друга пахнет новым парфюмом, которого я от него раньше чувствовала. Лёгкий, ненавязчивый, но такой приятный — даже гипнотический.
Кажется, что проходит всего секунда. Больше ничего не гремит в ушах, кресла не вибрируют от колонок. Хочу поднять веки, но пелена в голове не даёт мне этого сделать. Плечо под щекой остаётся неподвижным.
И тут я чувствую мягкое прикосновение к лицу. Почти невесомое, кончиками тёплых пальцев. Упавшая на глаза прядка волос сдвигается к виску, а палец скользит по переносице. Приятное прикосновение пробуждает тысячу маленьких мурашек, бегущих по спине — от затылка к пояснице. Слабо вздрогнув, я приоткрываю веки и с трудом фокусируюсь на лице Хэнка. Он сидит близко и с усмешкой смотрит на меня.
— Просыпайся, соня. Чуть конец света не пропустила.
С трудом сажусь в кресле и тру горящие веки. Свет в зале уже вспыхнул, но никто не спешит нас выгонять.
— Какой ещё конец света? — зевнув, спрашиваю я и пытаюсь одуплиться. Например, вспомнить, какой сейчас год.
— Фильм кончился тем, что на героев надвигался апокалипсис.
— Какой из фильмов? — продолжая зевать и потягиваться, интересуюсь я, вспомнив, наконец, как заснула в кресле кинотеатра.
— А это уже неважно, — смеётся Хэнк, поднимается на ноги и протягивает мне раскрытую ладонь. — Они оба говно. Надеюсь, там все персонажи сдохнут.
Устало улыбнувшись, я хватаюсь за крепкую тёплую ладонь и поднимаюсь. Хэнк возвращает мне наушник, я убираю футляр в сумку, и мы неспешным шагом покидаем зал. Хэнк выкидывает стаканы и ведро в мусорку, а затем забирает из гардероба наши куртки.
На улице уже стемнело. Дёрнув меня за лямку сумки, Хэнк говорит:
— Давай понесу.
Усмехнувшись, я не сопротивляюсь, и Боря закидывает дамскую сумочку к себе на плечо. Даже такой аксессуар совершенно не портит его образ приморского пацана.
— Она, если что, не тяжёлая, — решаю я его подколоть и толкаю друга локтём в бок. — И не стрёмно тебе, Боренька, разгуливать с женской сумочкой? Вдруг на районе спросят?
— Не волнуйся, моё хрупкое мужское эго не страдает. Да я и сам кого хочешь спрошу.
Широко улыбнувшись, я цокаю языком. Хэнк прав — уж с кем-кем, а с ним точно не нужно бояться тёмных переулков поздними вечерами. И я сама не замечаю, как мы, чтобы сократить путь, заходим в парк. Тот самый, где недавно нашли труп женщины.
От одной этой мысли меня передёргивает. Я вглядываюсь в тёмные проплешины среди голых деревьев и начинаю себя накручивать. Кожей чувствую чей-то мрачный взгляд и молюсь, чтобы проблема была в моём разбушевавшемся воображении. Заметив нервозность, Хэнк ловит меня за рукав куртки.
— Оль, если тебе страшно, можем с другой стороны пройти.
Не хочу выглядеть трусихой, но я правда напугана, поэтому нахожу в себе силы, чтобы только кивнуть. Боря с готовностью берёт мою похолодевшую ладонь в свою сухую и сильную и уверенно ведёт обратно, прочь из парка. Сопротивляюсь желанию обернуться — боюсь увидеть там кого-то.
Ужас начинает отступать, лишь когда темнота остаётся далеко позади, а Хэнк продолжает крепко держать меня за руку. Я не могу выразить словами, как сильно благодарна ему за это. Когда мы выходим на оживлённый проспект с ларьками, палатками и кофейнями в будках, мне становится гораздо легче. Среди гуляющих людей страх притупляется настолько, что мне становится смешно от собственного поведения. Издаю тихий смешок, и Хэнки несколько раз сжимает мою ладонь.
— Что такое?
— Да дура я. — Запрокидываю голову, чтобы посмотреть на тёмное небо, затянутое облаками — не видно ни одной звезды. — Накрутила себя и чуть не впала в истерику.
— Если честно, — Хэнк мягко подталкиваем меня бедром в сторону уличной кофейни, к которой выстроилась очередь, — мне тоже было стрёмно.
— Да? — удивлённо переспрашиваю я. — По тебе не скажешь, что ты испугался парка.
Хэнк криво усмехается и выпускает мою ладонь, чтобы вытащить телефон с приклеенным к нему стикером для бесконтактной оплаты, а затем жмёт на кончик моего носа, как на кнопку.
— Ну и прикинь, что было бы тогда. ТЫ в истерике, я в панике — да мы бы от страха быстрее откинулись, чем бы нас кто-то грохнул.
От его слов я смеюсь и окончательно расслабляюсь. Мы встаём в очередь, и я спрашиваю у друга, понизив голову до шёпота:
— А в парке хоть патруль есть? Я что-то ни одного мента не увидела.
— Да было бы кому патрулировать, — невесело хмыкнул Хэнк. — В ментовке острый дефицит кадров. Батя уже вторую неделю приходит домой под утро, спит два часа и снова на работу.
— Не знаю, — с сомнением тяну я, скользя взглядом по меню, нарисованному мелом на чёрной доске. — Мне кажется, это дело должно быть приоритетным. Это же не наркоторговля и не мошенничество. Тут люди гибнут.
— Ага, — кивает Хэнк, — как и в другие дни, в других местах и от других рук. Ты же не думаешь, что Турист — единственные убийца в нашем городе?
Я молчу. Вообще-то, именно так я и думала. Когда знаешь, что в твоём родном городе орудует жестокий маньяк, которого уже несколько лет не могут поймать, остальные уголовные дела меркнут на фоне. Точно также было с ковидной пандемией — все сконцентрировались на коронавирусе и забыли, что существуют и другие болячки, от которых люди тоже умирают.
— Ладно, — соглашаюсь я, качнув головой. — Ты прав.
— Люблю, когда ты признаёшь мою правоту, — ухмыляется Хэнк и громко охает, получив шлепок по ребру. — Кстати, как тебе цветы?
— Очень красивые, — улыбаюсь я и, вытянувшись на цыпочках, оставляю на гладко бритой щеке парня поцелуй. — Спасибо.
— Да не за что.
Хэнк прячет улыбку поджатыми губами, пожимает плечами и двигается дальше в очереди. Я следую за ним по пятам.
— Банановый раф? — спрашивает Боря, не глядя в мою сторону.
— М-м, — задумчиво тяну, — не знаю даже. Может что-то новое взять? А то банановый сироп скоро потечёт по венам вместо крови. Что ты возьмёшь?
— Двойной эспрессо.
Я морщусь. Кофе люблю, но обязательно с молоком, сливками и сиропами. Попробовала я как-то то, что Хэнк взял в кофейне, и с трудом удержалась от того, чтобы выплюнуть терпкий напиток себе под ноги. Зубы сводит моментально.
— Нет, давай всё-таки банановый раф.
— Как скажешь, — смеётся Хэнк и упирается руками в стойку, чтобы сделать заказ.
Я отхожу в сторону, чтобы не мешать другим, и вынимаю из кармана телефон. На экране высвечивается уведомление о пропущенном звонке от Кузи. Перед кинотеатром отключила звук и после забыла включить обратно.
Жму на контакт и прижимаю трубку к уху. Кузя отвечает после второго же гудка и недовольно произносит:
— Ну, зашибись. Сама, значит, дала задание, и сама же меня игноришь. Это как, по-твоему, называется? А я подскажу. Это свинство, Чехова.
— Прости, Кузечка, — принимаюсь лебезить я, чтобы задобрить угрюмого хакера. — Была в кино и выключила звук.
— Двойной зашибись, — бесится Кузя. — Я, значит, пашу, как ишак, а она в кино ходит!
— Кузечка, если я скажу, что фильм был хреновым, тебе станет легче?
— Да, станет, — уже миролюбиво отвечает Кузя. — Короче. Я покопался в прошлом этой Марии. Всё, что лежало на поверхности, не особо интересно — баловалась лёгкими наркотиками, полуголые фотки в сети, парочка кринжовых тик-токов. Но! — Воскликнув, Кузя делает многозначительную паузу, и я нервно притоптываю ногой. — Самое интересное, как всегда, лежит на самом дне. Когда вашей Маше было пятнадцать, они с подругами создали сайт. Точнее, это даже не сайт, а что-то вроде закрытого дневника. Просто по поисковику ты его не найдёшь, там хитрая схема. Объяснять не стану, ты гуманитарий и нихрена не поймёшь.
— Да, пожалуйста, — я закатываю глаза, — избавь меня от подробностей.
— Ну ещё бы, — опять ворчит хакер. — Зачем тебе вникать в суть проделанной работы, чтобы по достоинству оценить мои старания.
— Кузя-я, я закажу тебе самую большую пиццу с креветками, если ты договоришь уже.
— Ладно. Короче, этот дневник — что-то вроде старой доброй аськи, доступной лишь ограниченному кругу людей. А точнее, Марии и четырём её школьным подругам. Я проверил — они все учились в одном классе.
— Для чего такая секретность? — удивляюсь я. — Когда ей было пятнадцать, был уже... год девятнадцатый-двадцатый. Почему нельзя было создать групповой чат в телеге или в ВК?
— Потому что ни то, ни другое не гарантировало им полную анонимность. У меня мозг сломался, пока я разбирался, кто под каким ником прятался. Так вот, как только мне удалось попасть в этот дневник, я пролистал его до самого начала и могу тебе сказать главное: я ещё не видел подростков мразотнее, чем эта пятёрка. А меня травили в школе — поверь, я знаю, о чём говорю.
— Боже, — сдавленно отвечаю я и поворачиваюсь к ларьку — Хэнк уже забирает наши напитки. — Что ты нашёл?
— Пересказывать не буду, но два ролика отправил тебе на почту. Посмотри сама. Лично я после них пошёл в душ. До сих пор чувствую себя охренеть каким грязным.
Хочу допросить Кузю, потому что мне нужно прямо сейчас узнать, что снято на те видео, но не могу, потому что Хэнк уже идём прямо ко мне.
— Ладно, Кузь, спасибо большое. Я отпишусь тебе, когда посмотрю.
— Окей, — гаркает хакер и, как всегда не прощаясь, отсоединяется.
Убрав телефон, я благодарно улыбаюсь Хэнку и принимаю стаканчик с рафом.
— Спасибо.
— Что-то случилось? — перебивает меня Боря. — Ты побледнела.
— А, нет. — Я отмахиваюсь. — Всё нормально.
По лицу вижу, что Хэнк мне вообще не верит. Надо учиться лучше контролировать свои эмоции, потому что меня постоянно раскалывают, как орех. Особенно лучший друг.
— Погуляем ещё или проводить тебя до дома? — Хэнк решает не допытываться до правды и качает головой в сторону набережной. — Не замёрзла?
О, я точно не замёрзла. Наоборот, после разговора с Кузей мне становится жарко. Не терпится вернуться домой и посмотреть, что нарыл хакер. Но я обещала посвятить этот вечер Хэнку и убедить его в том, что со мной всё в порядке. Они к Кисловым до сих пор не разговаривают после той драки и конфликта на утро. И меня гложет чувство вины, что именно я стала камнем преткновения. Парни и раньше срались до кровавых соплей, но впервые всё стало настолько серьёзным.
— Давно не гуляли по набережной, — улыбнувшись, киваю я и демонстрирую ему стакан кофе. — Погнали.
Мы неспеша бредём по мокрой брусчатке, любуясь маленькими ресторанчиками у воды, украшенными гирляндами. Музыка, играющая из разных колонок, сливается в единую какофонию, но не режет слух. Я снова, после зимы, вспоминаю, за что так люблю жизнь в курортном городе. Начиная с марта, Вят перестаёт спать.
— Киса сегодня хоть как-то активизировался? — как бы невзначай спрашивает Боря, когда мы спускаемся по каменным ступеням и идём по причалу.
— Ты про восьмое марта? — Хэнк кивает, и я насмешливо фыркаю. — Нет, конечно, это же Киса. Зато Валя не забыл. У меня теперь три букета: от тебя, папы и Святова. Целая оранжерея.
— Я так и не понял, почему вы расстались.
— Ну... — Я останавливаюсь у самого края и пинаю гальку в тёмную воду. — Я в один момент поняла, что для меня это было увлечением — симпатией, так и не ставшей ничем серьёзным. А Валя надеялся на большее. На какое-то будущее. Мне не хотелось его обманывать. Как по мне, хуже расставания только осознание, что потратил годы на отношения, где тебя не любят.
— Многие всю жизнь так живут, — вздыхает Хэнк, становясь рядом, и делает глоток эспрессо. — Они согласны любить, не быть любимыми, но зато с тем самым человеком.
— Это же ужасно, — морщусь я. — Не знаю. Не верю я во всю эту историю с «любить или быть любимым». Почему кто-то должен быть эгоистом, а другой страдать? Несправедливо как-то.
— Тут я с тобой согласен.
— Ты поэтому расстался с Ольгой? — вкрадчиво интересуюсь я, решив, что раз Хэнк затронул тему моего расставания со Святовым, то я имею право на то же самое.
— В том числе. — Хэнк кивает, глядя вдаль. — А ещё она до сих пор любит Кудинова. Точнее, может это и не любовь, но точно больная привязанность.
— Удивительно, — брезгливо фыркаю я, — все знают, какой он гандон, но всё равно ведутся на его смазливую мордашку.
— Считаешь его красивым? — с усмешкой спрашивает Хэнк, выгнув бровь дугой.
— Я? — Тычу себя в грудь. — Вообще нет. При взгляде на него я испытываю дикое желание... помыться. У него даже взгляд такой.
— Какой?
— Сальный.
— Ты знала, что у него есть закрытая телега, куда он сливает нюдсы и порноролики, которые снимает?
От неожиданности я застываю с поднесённым ко рту стаканчиком.
— Чего?
Губы Хэнка изгибаются в усмешке.
— Ага. Я недавно от Кисы узнал. Кудинов подкатил к нему и предложил проценты, если Киса будет сливать Раулю эротичные фотки девчонок, с которым тот спал. И знаешь, сколько стоит подписка на этот канал?
— Боюсь представить...
— Сотку. Тысяч, разумеется.
— Охуеть. — Я буквально теряю дар речи. — М-м, что?.. Да какого хуя?!
— Я примерно также отреагировал.
— Надеюсь, Киса не согласился на предложение? — спрашиваю я с надеждой, что от ответа Хэнка Кислов не падёт в моих глазах ещё ниже.
— Нет, — качает головой Хэнк, и я выдыхаю с невероятным облегчением. — Киса больше сраный мудила, чем нормальный человек, но даже для него это ту мач. Он покрыл Кудинова хуями и пнул его мотик. У мотоцикла сломалось боковое зеркало, и теперь Киса с Раулем злейшие враги.
— Как можно любить и быть привязанной к кому-то, вроде Рауля? — Я ёжусь. — Он буквально тот человек, который может избить и изнасиловать, если захочет.
Хэнк пожимает плечами.
— Хрен их разберёшь, эти чувства. Вряд ли в такие моменты включается голова.
Мы возвращаемся к набережной, и Хэнк подаёт мне руку, чтобы помочь подняться по скользким, покрытым водорослями ступеням. Народу стало чуть меньше, несколько палаток уже закончили работать, и музыка стала тише. Мы двигаемся в сторону моего дома, и я пытаюсь согреть пальцы о едва тёплый стакан. Хэнк идёт медленно, но его шаг куда больше моего, поэтому мне приходится переставлять ногами быстрее, чтобы не отставать. Моя сумка по-прежнему болтается у друга на плече.
Хэнк рассказывает о сегодняшней смене в автомойке — к ним привезли машину, измазанную в каком-то дерьме, словно водитель проехал несколько десятков километров по бездорожью, залитому грязью и глиной. Мужчина с нервно дёргающимся лицом потребовал вымыть тачку не только снаружи, но и привести в порядок салон. Там же, на заднем сиденье, Хэнк обнаружил малоприятные находки — высохшие использованные презервативы и несколько кружевных трусов, кем-то «заботливо» запихнутых в складки кожаного кресла.
Я смеюсь с брезгливой мины на лице друга, которому пришлось собирать все находки в перчатках. Смеюсь, смеюсь, а мои мысли всё время пытаются ускользнуть. Во мне узлом сворачивается тревога — я почему-то боюсь узнать правду, которую Кузя нарыл на Машу. Сама себе не могу объяснить причину такого беспокойства, ведь чем темнее тайна Фёдоровой, тем для меня же лучше. Но тогда почему мне кажется, что я пытаюсь вскрыть ящик Пандоры и могу пожалеть об этом.
— О чём ты думаешь? — вдруг спрашивает меня Хэнк, и я вздрагиваю от неожиданности, поняв, что не слушала друга последние несколько минут. — У тебя такое лицо, будто ты пытаешься решить задачу по высшей математике.
— Я думаю, — честно отвечаю я, и лицо Хэнка озаряется светлой улыбкой.
— Содержательно. И о чём, если не секрет?
Вопрос заставляет меня крепко призадуматься. Может, рассказать обо всём Хэнку? Он собранный, сдержанный, не распаляет попросту свои эмоции и почти всегда руководствуется логикой, чтобы принять решение. Я частенько обращаюсь к нему за советом, когда понимаю, что эмоции ослепляют меня. А Хэнк быстро опускает меня на землю и помогает принять верное решение.
— Как бы ты поступил, если бы знал, что есть какой-то страшный компромат на человека, с которым ты, так сказать, воюешь?
— То есть, использовал ли бы я его для мести? — уточняет Хэнк, перестав улыбаться.
— Нет, — качаю я головой, — стал ли бы ты погружаться в это? Или остался в неведении?
— Хм. — Хэнк жуёт нижнюю губу, раздумывая над моими словами. — Трудный вопрос. Думаю, нужно сначала понять, что ты собираешься с этим делать. Просто обладать инфой ради шантажа или уничтожить человека, раскрыв эту правду. Но я не понимаю, к чему эти вопросы? О ком речь?
Поджав губы, я отвожу взгляд в сторону, чтобы Хэнк не смог прочесть мои мысли. Да если бы это было так просто. Он вдруг ловит пальцами мой подбородок и вынуждает посмотреть ему в глаза. Я растерянно моргаю.
— Ольга Артуровна, выкладывай.
Шумно выпустив воздух через ноздри, я, сдавшись, отвечаю:
— Речь о Маше.
Брови Хэнка сходятся на переносице.
— Оля, я понимаю, что ситуация между ней, тобой и Кисой вышла неприятная, но ты уверена, что оно стоит того?
— Что именно? — Я прикидываюсь идиоткой. — Я же не собираюсь ничего делать. Это был всего лишь вопрос. К тому же риторический.
Хэнк демонстративно закатывает глаза, по-прежнему продолжая держать мой подбородок цепкой хваткой.
— Кто вообще придумал термин «риторический вопрос»? Все вопросы всегда несут в себе конкретику. Ты что-то нарыла на эту Машу?
— Я? — В притворном удивлении вскидываю брови и тычу пальцем себя в грудь. — Нет конечно. Я же не хакер.
— Зато я помню, что у тебя есть знакомый, шарящий во всей этой теме.
Я не знаю, злиться мне на себя за излишне болтливый язык или на Хэнка, который слишком хорошо знает и меня, и мою жизнь.
— Ладно, поймал, — я с долей раздражения стряхиваю его пальцы и отступаю на шаг, скрещивая руки на груди. — Я попросила Кузю поискать, нет ли в прошлом или настоящем Маши чего-нибудь компрометирующего. И он нашёл, но я пока не знаю, что именно.
Прикрыв веки, Хэнк ведёт ладонью по лицу, а затем взъерошивает волосы.
— Я даже могу предположить, кто надоумил тебя шариться в жизни Маши. На «Козло» начинается, на «ва» заканчивается. Давно ли Крысиная морда тебе подругой стала?
— Мы не подруги, — тут же открещиваюсь я. — И вообще, что за тон? Может, ты сочтёшь меня дурой, но я пиздец как на неё зла. И не из-за Кисы — он тут вообще ни при чём. Мне просто не нравится, когда кто-то пытается портить мне жизнь. К тому же, — я кручу пальцем у виска, — у этой идиотки явно не все дома.
— Да я что, разве спорю? — Хэнк чешет затылок. — Просто... не знаю. Ты уверена, что оно тебе надо?
Ладно, должна признать, Боря в какой-то степени подкрепляет мои собственные сомнения. И доказывает, что моя тревожность не беспочвенна. Но я слишком вредная, чтобы признаться вслух. И Хэнк читает это по моему выражению лица. Протянув руку, он ловит двумя пальцами меня за нос и легонько дёргает.
— Покажешь, хоть, что Кузя нарыл?
— Видео на почте, а у меня телефон уже садится. Нужен комп.
— Тогда пошли, — решительно заявляет Хэнк, перехватывает мою ладонь и тянет в сторону дома.
Мне приходится ускориться, чтобы поспеть за ним. Мы быстро пересекаем детскую площадку, я едва не поскальзываюсь на мокрой грязи и торможу друга, потому что моя сумка у него, а там лежат ключи. Я дёргаю связку за кончик лисьего хвоста, болтающегося на колечке и, запрокинув голову, залпом допиваю кофе. Он уже остыл и оказался не таким вкусным.
— Погодь, — я облизываю влажные губы с остатками сиропа и киваю в сторону зелёных мусорных контейнеров, выстроившихся в ряд. — Я стакан выкину.
Хэнк кивает и следует за мной. Я сжимаю в одной руке и опустевший стакан, и ключи и приподнимаю ногу, потому что резко зачесалась лодыжка. Подпрыгиваю на одной ноге, приближаясь к бакам, и царапаю ногтями зудящий участок кожи.
От мусорки невыносимо воняет. Мусоровоз регулярно приезжает, мусор не застаивается, крышки постоянно откинуты, но всё равно находятся индивидуумы, которые вместо того, чтобы выбросить пакет в контейнер, бросают его рядом. Всё содержимое тут же принимаются ворошить голуби и жирные крысы и растаскивают объедки по всей дороге. В жаркие дни к мусоркам даже не подойти — настолько сильно воняет.
Мои пальцы разжимаются над почти пустым контейнером, и только я собираюсь довольно отряхнуть руки, как слышу звук удара металла о дно. Спина неприятно холодеет, и я смотрю на свои ладони. Пустые. Ключи. О господи.
— Ты чего? — Хэнк, который остался стоять в стороне, дожидаясь меня, чувствует подвох и подходит ближе. — У тебя лицо такое... жуткое.
— Хенки, — жалобным голосом тяну я, чувствуя, как глаза начинает щипать, — я ключи выбросила.
— Зачем? — задаёт вполне логичный вопрос друг, и я раздосадованно всплёскиваю руками.
— Случайно!
Мы заглядываем в мусорный контейнер, и я вижу брелок в виде лисьего хвоста на самом дне. Слишком чистый и красивый, чтобы оказаться в окружении объедков, чьих-то прокладок и бумажных обрезков.
— Скажи, — вкрадчиво интересуется Хэнк, — а ты почему выбрала самый пустой бак?
— Ну-у, — неловко мнусь я, судорожно перебирая пальцами, — я всегда выбрасываю мусор в пустой контейнер. Чтобы ничего не выпало на дорогу.
— Замечательно, — кивает Хэнк. — И что теперь делать?
С тоской смотрю на ключи, словно если расплакаться при взгляде на них, они магическим образом окажутся в моей руке, и тяжело вздыхаю.
— У Кисловых есть запасная связка, попрошу дать, а потом сделаю дубликат.
Мы с Хэнком рефлекторно оборачиваемся на дом и вскидываем головы. В окне Кисы горит красный свет от гирлянды. Хмыкнув, Боря, качает головой, тянет вниз язычок молнии и стягивает с себя куртку.
— Держи.
Я забираю его верхнюю одежду, не догоняя, что он собирается делать. Хэнк решительно закатывает рукава трешера и, перекрестившись, подтягивается на руках, вцепившись в край мусорного контейнера. Я не успеваю его остановить — парень перекидывает ноги и спрыгивает на дно. Под его кроссовками влажно чавкают отходы и лужа. Надеюсь, это просто дождевая вода. Подхватив лисий хвост, Хэнк протягивает мне ключи и с абсолютно невозмутимым лицом отряхивает руки.
— Хенки, — восхищённо выдыхаю я, глядя на то, как он ловко выбирается из бака и спускается на землю, — ты мой герой.
— Да не за что, — отмахивается он. — Только ты больше так не делай. У меня теперь глаза слезятся от вони.
Закивав, я с сожалением разглядываю мокрую связку ключей, придерживая её за колечко кончиками пальцев. К брелку прилип мусор, рыжий ворс потемнел, и мне приходится отстегнуть его, чтобы выбросить в контейнер. Затем нахожу на дороге свежую лужу и, внутренне передёрнувшись, окунаю в неё ключи. Уж лучше лужа на дороге, чем лужа с неизвестным составом на дне мусорки.
Хэнк придирчиво оглядывает себя, держа вскинутыми руки. Я замечаю тёмное пятно на спине его трешера и дёргаю парня за ткань.
— Ты испачкался.
Хэнк морщится, оттягивая кофту, чтобы взглянуть на пятно, а затем машет рукой.
— Да и насрать. Суну дома в машинку.
— Я её постираю, — тут же говорю я и тяну парня к подъезду. — Идём. Ещё не настолько тепло, чтобы стоять в одной кофте.
Мы заходим в подъезд и поднимаемся на пятый этаж. Хэнк пытается отобрать свою куртку, но я не отдаю её — пытаюсь хоть как-то выказать благодарность за его поступок. На лестничной площадке мой взгляд невольно замирает на двери квартиры Кисловых. Из-за неё не доносится ни звука.
Вставив мокрый ключ в скважину, я отпираю дверь, быстро скидываю на коврик обувь и несусь в ванную, чтобы вымыть руки и связку мылом, а затем залить всё антисептиком. Я старательно касалась ключей только кончиками пальцев, а теперь у меня чувство, будто я вся грязная.
Для верности оставляю ключи отмокать в мыльной воде и, стягивая куртку, выхожу в коридоре. Хэнка нет, зато дверь, ведущая в мою комнату, стоит приоткрытой. Убираю куртку, хватаю сумку и захожу в спальню. Хэнк стоит посреди комнаты, держа в руке трешер и оставшись в белой футболке широкого кроя. Услышав, как я зашла, он приподнимает одежду.
— Я почти ничего не касался, почему она, блять, так воняет?
Я приближаюсь к парню, принюхиваюсь и не чувствую ничего.
— Хэнк, ничем не пахнет.
— Да конечно, — морщится Боря и суёт трешер мне под нос. — Вот, воняет же.
Да, кофта, особенно в том месте, где поставлено пятно, действительно отдаёт запахом помойки, но от самой ткани я чувствую парфюм Хэнка и моющего средства. Думаю, в трешере Хэнк и мыл тачки, поэтому остался запах.
Улыбнувшись, я вскидываю ладонь, мягко веду пальцами по волосам парня, а затем хватаю за нос.
— Успокойся, я сейчас её постираю.
Недовольно фыркнув, Хэнк отдаёт мне трешер и принимается придирчиво обнюхивать руки. Я смеюсь и захожу в ванную, чтобы загрузить машинку. Шарю взглядом по полу и вспоминаю, что гель для стирки закончился вчера, и снова выхожу, чтобы взять порошок из шкафа в другой ванной комнате. Хэнк стоит у балконной двери, печатая в телефоне. Я мельком бросаю взгляд на его широкую спину и замечаю влажное пятно на футболке. Точно в том же месте, где испачкалась кофта. Быстрым шагом подхожу ближе, хватаю Хэнка за ткань и тяну на себя, чтобы принюхаться. Боря вздрагивает, бросает на меня через плечо недоумённый взгляд, и я сокрушённо произношу:
— Эта хрень из помойки ещё и футболку испачкала. Снимай, её тоже постираю.
— Предлагаешь мне сидеть голым? — интересуется Хэнк, вскинув брови.
— Ой, — отмахиваюсь я, закатив глаза, — что я там не видела. — Подойдя к шкафу, распахиваю дверцу и веду ладонью вдоль полок. — Выбирай.
— Майка со стразами или топик на лямках? — хмыкает Хэнк, хватаясь за край своей футболки. — Не думаю, что мне подойдёт. Даже по размеру.
— Ха-ха. — Я стаскиваю с полки гигантскую мужскую футболку, купленную для дома, и кидаю Хэнку, который ловит её почти у самого пола. — Держи, прикрой пузико, Хенки.
— С чего ты взяла, что у меня есть пузо?
Мои слова будто провоцируют его. Он медленно тянет вверх края футболки, оголяя ярко выраженный пресс, и пританцовывает на месте, будто это должно быть началом стриптиза. Я смеюсь, а Хэнк продолжает раздеваться и одним быстрым движением стягивает футболку через голову.
Нельзя, наверное, оценивать внешность друзей-парней, но, глядя на Хэнка, трудно не делать этого. Хэнк всегда был невероятно хорош собой, а с возрастом, когда детские округлости в лице ушли, он по-настоящему возмужал. И тренировки в зале с моим отцом пошли на пользу не только его силе, но и телу. Плечи стали шире, мощнее, на предплечьях и бицепсах ярко выделились голубоватые прожилки вен, а торс потерял всякий намёк на жир.
Есть девочки, которым нравятся тощие, но сильные парни, как Киса, а есть те, кому нравится неприкрытая сила, как у Хэнка. Он не похож на перекаченного бодибилдера, но глядя на него, испытываешь уверенность и чувство безопасности — в нём всё идеально. Возможно, я даже немного завидую той девчонке, которая сумеет завоевать сердце Бори. Он сделает её по-настоящему счастливой.
Хэнк бросает мне футболку и ведёт пятернёй по волосам, недоумённо глядя на меня.
— Ты чего так смотришь?
Опомнившись, я выдавливаю из себя усмешку.
— Ищу пузико. Куда ты его дел?
В ответ Хэнк закатывает глаза.
— У меня никогда его не было.
Он расправляет мою домашнюю футболку, чтобы надеть, а я, сжав в одном кулаке ткань его футболки, подскакиваю к нему и. изловчившись, щипаю Хэнка за кожу на животе.
— Где пузико, Хенки? Куда ты его дел?
Хэнк пытается отбиться от меня, но я проявляю невиданное упорство, щипая друга за живот и бока, громко хохоча при этом. И я даже не успеваю поймать момент, когда Хэнк ловит мои запястья и толкает на кровать.
— А ну уймись, женщина! Где же твои манеры, прости господи.
Запрокинув голову, я прижимаю ладонь тыльной стороной ко лбу и томно вздыхаю:
— Ах, как же я скучаю по своему пузатому лучшему другу!
Хэнк останавливается возле кровати, толкает коленом моё бедро и сурово произносит, сдвинув брови к переносице:
— Ты, походу, перепутала меня с Гендосом.
Продолжая улыбаться и невинно хлопать глазами, я пожимаю плечами.
— Наверное.
Отчего-то на губах Хэнка не появляется улыбка. Он смотрит на меня, сверху вниз, слишком серьёзно и сосредоточено, отчего я начинаю думать, что сморозила какую-то херню. Он сглатывает, и его острый кадык движется вверх-вниз. Нахмурившись, я приподнимаюсь на локтях.
— Хенки, ты чего?
Моргнув, он отводит глаза, а затем трёт лицо ладонью, качая головой.
— Нет, ничего. Всё нормально. Я... м-м... схожу в туалет.
Я медленно киваю, и Хэнк скрывается за дверью моей ванной. Поворачивается замок, а затем звучит мерный шум воды — Хэнк включил напор во всю мощность. Так и не поняв, что с ним случилось, я поднимаюсь с кровати, иду в отцовскую ванную за порошком и, вернувшись в комнату, терпеливо жду, пока Боря выйдет. Стуча ногтём по стаканчику с белым порошком, болтаю ногами и пялюсь на дверь.
Хэнк выходит только через десять минут, вытирая мокрое лицо полотенцем.
— Ты там что, пытался утопиться?
Хэнк кривит лицо в ответ на мои слова.
— Нет, рисовал кубики на прессе, чтобы ты не нашла там пузо.
Хихикнув, я отталкиваю друга с дороги и, наконец, включаю машинку. Она издаёт характерный звук накачивания воды и довольно быстро начинает вращать барабан. Оставив в корзине свою толстовку, я возвращаюсь в комнату и, взяв ноутбук, плюхаюсь на кровать рядом с Хэнком. Случайно прижимаюсь к его плечу и удивлённо смотрю на парня.
— Ты чего такой горячий? Температуры нет?
— Нет, — быстро отвечает Хэнк, — я здоров. Включай уже.
Я послушно захожу в почту, нахожу письмо от Кузи и открываю первое видео. Хэнк забирает ноутбук и ставит к себе на колени, а я забираюсь с ногами на кровать и скрещиваю пальцы в замок под подбородком.
На экране появляется Маша. Выглядит она иначе. Её кудрявые волосы выпрямлены и рассыпаны по плечам, на веках две острые синие стрелки, а на щеках разбросаны крупные блёстки в виде звёзд. Она стоит перед «оператором» и широко улыбается, держа у лица баллончик со сливками на манер микрофона.
— Ну что, снимаешь? — Картинка дёргается. — Отлично. Всем привет, с вами сегодня моя любимая рубрика «Обед на шлюхе»! Что мы будем с вами готовить? А всё, что попадёт под руку! Давайте смотреть. — Она манит оператора за собой, и на экране появляется стол с обломанными ножками, на котором лежат яйца, мешок муки, кусок явно несвежего сыра, позеленевший батон, стоит пакет молока и бутылка растительного масла. Прежде чем камера снова переходит на лицо Маши, замечаю в груде продуктов пакетик молотого перца. — Если вдруг у вас в холодильнике завалялись несвежие продукты, не спешите их выбрасывать! Сейчас я покажу вам, как можно быстро приготовить блюдо, не испачкав при этом посуду.
Телефон в руках оператора начинает дрожать, и картинка размывается. Звучит смех и стук каблуков по бетонному полу. У меня начинает сводить желудок, потому что я догадываюсь, что увижу дальше.
Видео перестаёт рябить, и на экране появляется девушка. Нет, это девочка. Худая, даже тощая, с бледным зарёванным лицом, в школьной форме и взлохмаченными волосами, свисающими грязными паклями. Она сидит на бетонном полу в каком-то небольшом помещении, заваленном барахлом. Её руки сведены за спиной, а тело бьёт крупная дрожь. Она даже не поднимает головы, когда ноги Маши оказываются рядом с ней. Картинка приближается, фокусируясь на лице девочки, и я вижу кровь на разбитых губах.
— Блять, — выдыхает Хэнк, — какого хуя.
Я не нахожу в себе силы, чтобы ответить. Страшно и смотреть дальше, и отвернуться.
Картинка отдаляется, и на экране вновь появляется Маша. Она хватает девочку за волосы и грубо дёргает назад. Несчастная вскрикивает от боли и тут же кусает губы, чтобы заглушить плачь. Маша подставляет баллончик со сливками ко рту девочки.
— Ну что, шлюшка, расскажи нашим уважаемым зрителям, почему ты тут?
Девочка мямлит что-то нечленораздельное, и Маша снова дёргает её за волосы, на этот раз с такой силой, что жертва травли падает на спину и больно бьётся головой об пол. За кадром раздаётся противный девчачий ржачь. А у меня на глазах выступают слёзы. Хэнк обхватывает меня за плечи и прижимает к себе, поглаживая ладонью.
— Говори, — повторяет Маша уже холоднее, присев рядом с распластавшейся на полу девочкой. — Или хуже будет.
— Я-я общалась с т-твоим п-парнем, — заикаясь, лепечет та. Она даже не пытается сесть или встать, или дать отпор — понимает, что это бесполезно.
— Общалась? — змеиным шипением повторяет Маша. — Нет, сука, ты к нему подкатывала. — Замахнувшись, она залепляет девочке пощёчину, а затем выпрямляется, встряхивает волосами и натягивает на лицо блаженную улыбку. — Ну что, приступим к готовке? Сперва нам понадобится...
Две девушки подходят к лежащей на полу и дёргают за одежду, чтобы поднять на колени. Та дрожит, трясётся всем телом, как состав электрички. Маша берёт со стола яйцо, подходит к рыдающей девочке, которую придерживают на месте за плечи, и с силой разбивает скорлупу об голову. Несчастная вздрагивает, но молчит, пока мутный белок с ярко-жёлтым желтком стекают по её волосам и лицу.
— Хм, — задумчиво произносит Маша в «микрофон», — одного яйца будет мало...
И она разбивает весь десяток. Осыпает девочку мукой из пакета, льёт целую банку растительного масла и заканчивает наполовину опорожнённой бутылкой молока. Вся грязная, липка, девочка не издаёт ни звуку, молча смотрит в пол. В завершение невероятно довольная собой Фёдорова запускает руку в её волосы и как следует растирает отвратительную смесь, громко цокая языком.
— М-м, вкусня-ятина! — Ей вторят смешки её подружек. — Динка, а ну сооруди шлюшке бутерброд.
Высокая, длинноногая девушка, со слишком миловидным лицом для такой гадкой натуры, опускается перед сломанным столиком, выливает остатки растительного масла на зелёный батон, сверху кладёт кусок сыра, покрытый бело-серой плесенью, и протягивает его несчастной. Та плотно стискивает губы и отрицательно качает головой, когда Дина пытается протолкнуть бутерброд ей в рот. Лицо девушки искажается гримасой бешенства — она хватает девочку за волосы, грубо дёргает назад и засовывает отвратительное хрючево в приоткрывшиеся от вскрика губы.
Я не могу больше смотреть. Накрываю веки пальцами и отворачиваюсь, но всё равно продолжаю слышать сдавленные звуки — девочка давится, пытается выплюнуть всё наружу, но сраные суки не дают ей этого сделать и громко ржут. Затем я слышу звук льющейся жидкости, задыхающийся кашель и громкий хрип — девочку стошнило.
Не знаю, есть ли у этого видео продолжение, но Хэнк, к моему облегчению, ставит на паузу, а затем и вовсе выключает. Его ладонь опускается мне на плечо, и я вздрагиваю, когда неприятный мороз на коже от видео сменяется теплом. Я поднимаю на него глаза.
— Это пиздец, — только и могу я сказать.
Хэнк тяжело вздыхает и трёт пальцами веки.
— Я даже и не знаю, как это оценить. Простого «пиздец» явно мало. Они хуже животных, вот правда.
Прикусив внутреннюю сторону щеки, я киваю, глядя на монитор, где открыта вложенная папка из письма Кузи. Есть и второе видео, но я даже боюсь представить, что способно впечатлить меня больше, чем то, что я уже увидела. На какую ещё большую подлость была способна Маша в подростковом возрасте? И изменилась ли она на самом деле с тех пор? Вспоминая о её проделке с аудио — а после увиденного я действительно считаю это всего лишь мелкой проделкой, — думаю, она в душе осталась всё таким же мерзким подростком, из которого мама с папой забыли воспитать хорошего человека.
Хэнк замечает мой задумчивый взгляд, и его губы растягиваются в поддерживающей улыбке.
— Тебе не обязательно смотреть. Я гляну и перескажу.
Сегодня Боря точно мой герой.
— Хорошо. — Я киваю и сползаю с кровати, держась от ноутбука как можно дальше, будто он превратился в огромную крысу. — Машинка уже закончила стирать, поставлю твои шмотки в сушку.
***
9 марта 2024 год
Время давно перевалило за полночь, но я всё не могу заснуть. В голове тяжёлыми камнями ворочаются мысли. Хэнк ушёл пару часов назад, но у меня в ушах до сих пор гремит то, что он сказал.
На втором видео тоже была та девочка. Оказывается, её зовут Юля, и она училась в одном классе с Машей. Несколько пацанов из класса загнали несчастную в угол и налепили ей на волосы жвачки. А после Фёдорова, с трогательной миной на отвратительной роже, подошла к Юле и, пока ту держали другие девчонки, состригла длинные волосы офисными ножницами. «Я забочусь о тебе, Юленька! Не будешь же ты ходить с жвачкой в волосах?».
Мои пальцы сжимаются в кулаки, стискивая край одеяла. У меня всегда было негативное отношение к травле: в школе этим никто не занимался — ну, или я просто не была в курсе, — я дружила с пацанами, и никто не думал меня обижать. О школьном буллинге мы все знали только по новостям и из сериалов. Откуда в людях появляется такая злоба? Я не понимаю. Издеваться толпой над девочкой из-за парня? Немыслимо.
Хэнк ушёл домой, несколько раз спросив, что я собираюсь со всем этим делать и не пришла ли мне в голову тупая идея. А в моей голове нет совсем никаких идей. Перекати-поле и мартышка с тарелками. Что мне делать с этой информацией? Мстить? Шантажировать? Я только думаю об этом и уже ощущаю себя грязной.
Поэтому мне осталось только отправить видео в чат с подругами. Их мнения о просмотренном полностью совпали с моим.
Аня Козлова: Пиздец.
Лол Кек: Ебать она мразота. Сука, если бы я увидела такое в нашей школе, эта тварь бы жрала этот сраный хлеб вместе с камнями.
Крис: Как можно творить подобное и ни капли в этом не раскаиваться? Они животные.
Рита Усик: О господи, мне так жаль эту девочку! Оля, ты не знаешь, что с ней потом стало?
А я мало, что знаю. Кузя по телефону пересказал весьма скудную информацию. Один из роликов попал в общий чат и быстро разлетелся по школе. На счастье Маши и её подружек, это случилось почти одновременно с началом карантина. Ковид и дистанционное обучение быстро стёрло воспоминания об «инциденте» — Фёдорову перевели в другую школу, а жертва травли — Юля — отчислилась. Кузя искал её в сети и хоть какую-то информацию, но ничего не нашёл — или она везде поменяла фамилию, или...
О втором возможном «или» думать совершенно не хочется.
Разболевшаяся от тяжёлых мыслей голова наконец подаёт сигналы усталости. Я прикрываю веки, потягиваюсь, выгнувшись дугой, и отворачиваюсь к стене. Дрёма разливается по телу, приклеивая конечности к матрасу. Мозг становится мягким, как вата, и в полной тишине мой слух становится невероятно чувствительным. Я слышу тихое тарахтение вытяжки в туалете, пыхтение народного увлажнителя воздуха и звук дождевых капель, бьющихся о металлический настил на крыше дома. Снова дождь пошёл.
И потому, когда со стороны балкона раздаются громкие звуки, я сразу просыпаюсь и резко сажусь на кровати. Голову ведёт в сторону, и перед глазами пляшут цветные пятна. Смаргивая сон, я перебираюсь на край кровати и выглядываю в окно. На балконе, в домашних штанах и растянутой футболке, стоит Киса, отряхивая с вьющейся шевелюру капли воды.
Зевнув, я сползаю с кровати, натягиваю тёплые носки и поворачиваю ручку балкона вправо и вниз, чтобы открыть дверь. Киса вздрагивает и шарахается к перилам, прижав к груди нечто непонятное. Уставившись на меня, парень вытягивает вперёд руку и делает перекрещивающее движение, словно мы в церкви — он поп, а я прихожанка.
— Ты чего? — настаёт моя очередь пугаться и отступать назад.
— Ты меня напугала, — хрипит Киса и прочищает горло. — Я чуть не обосрался.
— Серьёзно? — Я опираюсь плечом на косяк. — Это ты завалился ко мне на балкон. Я тут живу, как бы.
— Да ты себя со стороны не видишь. — Киса отмахивается и бесцеремонно проходит в мою комнату, отодвинув меня с дороги. — Вышла, вся белая, из темноты как приведение. Кони двинуть можно.
Я мельком оглядываю свою домашнюю футболку, достающую до середины бедра. И правда, белая.
Киса ведёт себя по-хозяйски, и я на мгновение забываю обо всём, что произошло. Словно ничего не было, и Кислов как обычно, повинуясь детскому импульсу, делает всё, что хочет. Но когда он зажигает настольную лампу, и тёплый оранжевый свет освещает его осунувшееся лицо с заживающими синяками, я всё вспоминаю.
Подхватив с тумбочки банку из-под энергетика, Киса встряхивает её и, услышав пустоту, разочарованно ставит на место. Я стою возле стола, оперевшись на него поясницей, и жду, скрестив руки на груди. Будь здесь Хэнк или Лола, они бы немедленно вытолкали парня за дверь, а Гараева ещё бы и ударила чем-то. Но сейчас мы с Кисой одни, и я не знаю, что он хочет сделать или сказать. Наверное, я хочу дать ему ещё один шанс... на что? На извинение? Примирение?
Бог в курсе, а я не знаю. За последнее время в моей жизни произошло столько всего неправильного, что теперь я боюсь что-либо говорить и делать. Кажется, любой мой шаг способен привести к ужасным последствиям. В последний раз я чувствовала себя такой потерянной и раздавленной восемь лет назад — когда умерла бабушка.
— Знаю, что восьмое марта уже прошло, — тихо произносит Киса, продолжая стоять ко мне спиной и разглядывать тень, отбрасываемую светильником. — Но я тебе кое-что принёс.
Он отводит руку в сторону, и я вижу зажатую в ней мягкую игрушку. Плюшевый авокадо, размером с мою голову. Точно такая же игрушка сидит на шкафу с одеждой рядом с собранным лего из Гарри Поттера. Не сдержав смешка, я беру игрушку в руки и принимаюсь вертеть.
— У меня уже есть такая.
— Да, — кивает Киса и поворачивается ко мне на пятках. — Я выиграл её в прошлом году в автоматах. И сегодня... хотел вытащить панду, но выпала эта. И я подумал...
— Что мне нужна вторая для комплекта? — перебиваю его я и, прижав авокадо к животу, сажусь на край кровати.
— Нет... — Киса запрокидывает голову, тяжело вздыхает и запускает пятерню в волосы. Видно, что ему трудно, но пытается подобрать нужные слова. Или не сказать лишнего. — Я подумал, что это типа какой-то знак.
— Знак? — Я недоумённо веду плечами. — Знак чего?
— Что я конченый долбоёб и должен извиниться перед тобой. — Киса жуёт губы, не глядя в мою сторону. — Ну, по нормальному извиниться, а не как тогда.
Я тоже опускаю глаза, глядя на оторванный заусенец на указательном пальце и облупившийся лак.
— Хорошо, я слушаю тебя.
Сцена повторяется. Ведь Киса уже приходил для этого, а я была враждебно настроена, впрочем, как и он. Тогда наш разговор не пришёл ни к чему хорошему и исчерпывающему. Он разбил свой телефон, а я разочаровалась и в нём, и в нашей дружбе.
Матрас рядом проседает — Киса опустился у изголовья, отодвинув подушку к стене, и выдержал между нами расстояние.
— Оль, прости, а, — жалобно и абсолютно искренне говорит он. Я поднимаю голову и сталкиваюсь с его душераздирающим взглядом. Его карие глаза тёмные и блестят от влаги. Впервые вижу его таким. Он скребёт пальцами татуировку на сгибе локтя. — Знаю, время не отмотать, я всё конкретно изговнил. Но я надеюсь, что мы... — Он трёт переносицу. — Сможем всё наладить.
Я молчу, глядя на него немигающим взглядом. Душа рвётся на части. Сейчас передо мной сидит не безмозглый, грубый и часто невыносимый Кислов. Это маленький израненный Киса, который так и не научился выстраивать отношения с близкими людьми. Мы всегда потакали его травмам и принимали таким, какой он есть, позволяя наглеть и вращать нас на эмоциональных каруселях. Кислов — огромный рэд-флаг, но я совру, если скажу, что не вижу в нём ничего хорошего.
Парень не выдерживает моего молчания и долго взгляда — опускает голову и дёргает край своей футболки. Так сильно нервничает.
— Ты должен бросить таблы, — тихо говорю я, и мой голос хрипит от напряжения. — Знаю, ты ненавидишь ультиматумы — я тоже, — но, если ты хочешь приложить усилия к тому, чтобы вернуть нашу дружбу и моё доверие, тебе придётся это принять.
Плечи Кисы напрягаются, вены на руках становятся ярче от того, как сильно он стискивает кулаки. Я делаю медленный и глубокий вдох — знаю, что сейчас услышу. Кислов пошлёт меня нахер, снова психанёт и уйдёт. Но он меня удивляет.
— Хорошо... — Он качает головой и трёт затылок, прикрыв веки. — Я... постараюсь, честно. Не сорвусь, как в тот раз.
Я застываю с приоткрытым ртом. Не верю, что действительно это слышу.
Киса поднимает на меня открытый и честный взгляд, говорящий о том, что мне нужно просто ему верить. Верить в него. Откинув игрушку в сторону, я забираюсь на кровать с ногами, подаюсь вперёд и обнимаю Кису, уткнувшись ему в шею. Парень не решается сразу обнять меня в ответ — он шумно выдыхает, а затем кладёт ладонь мне на спину. Мгновение, и его руки обвивают, будто кокон, крепче прижимая к себе.
— У тебя получится, — шепчу я. — Ты... Ты точно справишься, я в тебя верю, Вань.
Уткнувшись лбом в моё плечо, он тяжело дышит, словно решиться снова на этот шаг — самое трудно, что ему придётся сделать в этой жизни.
— Это не ради меня или нашей дружбы. — Я глажу его по мягким волосам. — У тебя должна быть длинная, здоровая и полноценная жизнь. Наркотики её разрушают, а ты ради них рушишь всё и всех вокруг себя.
— Знаю, — глухо отвечает он. — Если ты говоришь, что у меня получится, то я в это верю.
Я продолжаю обнимать его, поглаживая по голове и спине, шепча бессмысленные слова утешения. Я действительно хочу, чтобы Киса изменил свою жизнь. Не потому что он обидел меня, а потому что он может сделать в этой жизни гораздо больше, и я это прекрасно понимаю. Он должен выбрать исцеление, а не разрушение.
В церкви, куда мы с бабушкой ходили, когда я была маленькая, пастор учил прихожан, что каждый человек способен измениться. Он должен верить в то, что это возможно. Не оправдываться за прошлые грехи, не жалеть себя за тяжкую долю, а положить жизнь на то, чтобы стать лучше. И для этого нужны не молитвы или поиски прощения — нужно лишь обрести цель. Обрести себя.
***
Палец в нервном движении постукивает по тлеющей сигарете, которой я даже не затягиваюсь. Меня успокаивает вид серо-голубого дымка и едкий запах, разъедающий лёгкие. Парадокс, но, лишь концентрируясь на нём, у меня получается дышать.
Козлова демонстративно кашляет и отмахивается от дыма, продолжая стоять рядом. Я закатываю глаза — тушу сигарету о кирпичную стену и бросаю в коробку у водосточной трубы, оставленной здесь для мусора. Замечаю несколько бычков, валяющихся в жухлой траве, и, вынув из сумки салфетку, собираю их, чтобы тоже выбросить в мусор.
Лола одобрительно кивает, глядя на мои действия, а затем, облизав чупа-чупс, суёт конфету в рот и выглядывает за угол, опёршись на плечо Кристины, которая тоже караулит.
Мы собрались здесь, во дворе, с одной единственной целью — зажать в угол Машу, которая, по словам Крис, скоро должна здесь пройти с пакетами из магазина, за которыми её отправила мама Прокопенко.
Да, мы решили шугануть Машку. Показать, что она не с теми связалась. Может, это глупо и по-детски, но Фёдорова первой начала. Мы были достаточно добры к ней, позволили ей быть рядом в нашей компании, а она отплатила пакостью, взявшись за меня. Конечно, в поступках Кисы виноват только он, но Маша играет грязными методами, и я обязана её проучить.
Оля Чехова — не жертва Юля. За меня есть кому заступиться — даже с одной Лолой я чувствую за спиной целую армию. Сегодня Маша не пострадает, но уяснит урок — так себя вести нельзя. Как говорится, если вас не воспитали ваши родители, это сделает улица.
— Ты принесла биту? — Вскинув брови, Аня с недоумением разглядывает оружие в руке Лолы.
Гараева опять выглядывает за угол, а затем поворачивается к нам и перекатывает чупа-чупс на палочке от одной щеки к другой.
— А чё, — разводит она руками, — не надо было?
— Да нет, — задумчиво отвечает Козлова, теребя в руках телефон с лавандовым чехлом. — Просто у нас-то с собой ничего нет.
Громко хмыкнув, Лола наклоняется и поднимает с земли обломок кирпича — весь в грязи и налипшем мусоре. Довольно улыбнувшись, она протягивает его Рите. Грошева, поморщившись, прячет руки за спину.
— Там жвачка прилипла.
— И круто, — ухмыляется Лола. — Можешь харкнуть ею в Машку. Двойная атака.
— Идёт, — негромко говорит Кристина, и любой намёк на веселье тут же испаряется.
Лола бросает на землю кирпич, поудобнее перехватывает биту и прижимается спиной к кирпичной стене.
— Ты только внатуре её не бей, — тихо просит Козлова, тронув Гараеву за плечо. — Я не хочу применять полученные на юрфаке знания в обезьяннике.
— Да завались ты, — беззлобно огрызается Лола. — Я так, чисто шугануть.
Как только Маша, прогуливаясь неспешным шагом, сворачивает за угол на встречу нам, Лола хватает её за капюшон толстовки и грубо толкает к стене. Пакет на тонкой ручке врезается в металлическую трубу водостока и рвётся, зацепившись за острый край. Продукты высыпаются на землю, и я, не чувствуя за собой никакой вины, откидываю в сторону выкатившуюся под ноги банку с корнишонами. Мы с Ритой, Аней и Кристиной окружаем Фёдорову, отрезая путь к отступлению. Маша выглядит растерянной и отчаянно хлопает накрашенными ресницами.
— В-вы ч-чего? — От испуга она начинает заикаться, и Лола кривит лицо, беззвучно ей передразнивая.
— Нам надо с тобой... — Я выдерживаю томительную паузу и тяну губы в холодной усмешке. — Поговорить.
Первые мгновения испуга проходят, и Маша возвращает себе самообладание. Она встряхивает волосами и косит глаза на разорвавшийся пакет.
— И что такого важного вы хотели обсудить, что караулили меня за углом?
Ухмылка, с которой она смотрит мне в глаза, пробуждает в груди ядовитый гнев. Хочу схватить эту суку за волосы и поставить на колени так же, как она это сделала с той несчастной Юлей. Пусть прочувствует на своей шкуре, что значит быть жертвой.
— Мы тут одно видео хотели тебе показать, — холодно говорит Кристина, скрещивая руки на груди. Маша переводит взгляд на сводную сестру и вопросительно вскидывает брови. — Даже два. Очень интересных и очень отвратительных.
— Какие видео? Порнуху, что ли?
— Мы тут чё, собрались сюсюкаться с ней? — Лола громко фыркает и, закинув биту на плечо, щёлкает пальцами. — Козлова, врубай камеру. — Подруга приседает на корточки, откидывает крышку с упаковки и вынимает из пачки два уцелевших куриных яйца. — У нас сегодня рубрика «Обед на шлюхе».
Раздаётся характерный пиликающий звук, и Козлова направляет камеру на лицо резко побледневшей Маши.
— Давай, шлюшка, расскажи нашим уважаемым зрителям, почему ты тут.