Глава 21. Ночью глубокой в саду, опасаюсь: уснут все цветы, отгорят (IV)
Поджав губы, Сун Шицзю пристально посмотрела на него, затем откинула тело и прошептала поглощенной сплетнями за соседним столиком А-Инь:
— Ту Лаояо сказал, что ты потолстела.
А-Инь была слишком занята и не имела времени болтать. Она лишь вытянула губы и вполголоса проворчала:
— Черт!
Полностью удовлетворенная, Сун Шицзю повернулась, и, опустив веки, назвала Ту Лаояо полным именем:
— Ту Лаояо, я твой дядя.
Она передала это столь красочно — даже тон был похож на А-Инь, как две капли воды. Ту Лаояо никогда не видел, чтобы невинная девушка так бранилась — он был одновременно раздражен и позабавлен. Он подобрал ноги, расколол две тыквенные семечки и, наклонив голову, указал наверх:
— Твоя мать идет.
Мелкая девчонка, я не осмелюсь повысить голос на Шии, но уж с тобой управлюсь.
Сун Шицзю задохнулась. Ту Лаояо, выплюнув тыквенную семечку, начал насмехаться над ней:
— Эй, ты прожила чуть больше десяти дней, а уже ведешь речи о любви.
Весьма забавно.
Сменив одеяние на светлое, Ли Шии села за стол, увидев, как Ту Лаояо закинул лодыжку правой ноги на колено левой и покачивал ей, а Сун Шицзю в негодовании кусала губы, а увидев ее, вопреки ожиданиям, совершенно не хотела на нее смотреть. Атмосфера была весьма щекотливой.
— Когда ты возвращаешься в Пекин? — Спросила Ли Шии у Ту Лаояо.
Он на мгновение задумался. Они прибыли на Цзяодунский полуостров, а это означало, что пришло время разделиться на две группы. Только вот Ли Шии никогда не была человеком, который обращал внимание на мелочи, кто бы ни следовал за ней и когда не уходил. В произнесенной сейчас фразе будто бы должен быть некий подтекст.
Ту Лаояо вдруг почувствовал себя сообразительным и ответил:
— У тебя есть некие планы?
— Я хочу осмотреть гробницу, о которой только что упомянула А-Тан.
— Это же царство холода и стужи! — Ту Лаояо повысил голос, но увидев решительный вид Ли Шии, тут же смягчился, — и правда хочешь пойти?
Ли Шии мягко кивнула и Ту Лаояо на мгновение задумался:
— Раз уж мы здесь, то я вполне могу спуститься с тобой в эту гробницу, прежде чем уйти.
— Изначально мне не хотелось задерживать тебя, — Ли Шии колебалась.
Она взглянула на Сун Шицзю. Звуки в той гробнице казались несколько опасными. Только что Ли Шии пролистала книгу, но не нашла в ней никакой логической последовательности. Изначально, она думала попросить Ту Лаояо отвезти Сун Шицзю в Пекин, но взглянув в ее заплаканные глаза, слова застыли у нее на губах, прежде чем вернуться обратно.
— Не хочу, — рука, белая, как корень лотоса, обвила ее шею, а в голосе прозвучал тихий голос, напоминающий мяуканье.
Заметив это, Ту Лаояо с намеком усмехнулся:
— Девушка выросла и больше не поддается контролю, — с этими словами его плечи задрожали и он направился к А-Инь неподалеку, чтобы рассказать ей шутку.
Вытирая губы, Сун Шицзю, вновь раздраженная его непринужденным видом, проводила Ту Лаояо взглядом. Отведя глаза, она извилистым путем встретилась взглядом с Ли Шии.
Отпив чаю, Ли Шии смотрела на нее, но тоже не проявляла инициативу, словно решив дождаться, когда Сун Шицзю заговорит сама.
По ее примеру, Сун Шицзю тоже выпила чай, вновь взглянула на нее и вдруг почувствовала, что сидеть вот так весьма приятно.
Сжав кулак, Ли Шии поднесла его к губам и тихо откашлялась. Сун Шицзю отвела губы от чашки и неожиданно вспомнила об одном важном вопросе:
— Я хочу спросить тебя, мы с тобой мать и дочь, или нет?
Ли Шии выглядела изумленной. Спустя пару секунд пристального наблюдения за Сун Шицзю, она покачала головой:
— Очевидно, нет.
Сун Шицзю воодушевилась, словно камень свалился с ее сердца. С улыбкой опустив голову на руки, она смотрела на Ли Шии взглядом, сверкающим, как медовый персик.
Ли Шии, тем не менее, нахмурилась, проявляя необычную нерешительность. Взвесив слова, через некоторое время она произнесла:
— Если тебе нужны деньги, то не нужно искать никаких причин.
Подумав, она, кажется, поняла, из-за чего Сун Шицзю сегодня так беспокоится. Главным образом потому, что не имеет ни матери, ни отца, не знает, как появилась на свет и не имеет место для укрытия. Она боится, что ее оставят, а она не имеет навыков, чтобы зарабатывать себе на жизнь, не в состоянии позволить себе даже еду.
Потому и хотела найти мать.
Ей вспомнилось, как Сун Шицзю плакала и говорила: "Отцу не мила, матери не нужна". Ли Шии вновь ощутила тупую головную боль.
— Деньги? — Сун Шицзю растерялась.
— Если ты хочешь что-нибудь, без стеснения бери, — подумав еще немного, Ли Шии добавила, — раз уж я вытащила тебя из гробницы, то ни за что не останусь к тебе безразличной.
Глядя на серьезное выражение ее лица, Сун Шицзю дважды беззвучно повторила слова "я ни за что не останусь к тебе безразличной", не зная, смеяться ей или плакать. Она смотрела на плотно сомкнутые губы Ли Шии, которые, как нарочно, блестели и имели прекрасный изгиб, побуждая желание услышать как можно больше ими сказанного.
Она глубоко вздохнула и спрятала голову в сгибе руки.
Задержавшись в гостинице А-Тан еще на одну ночь, ранним утром следующего дня они собирали вещи, чтобы отправиться в путь. Сун Шицзю спала не очень хорошо и проснулась очень рано. Она не заплела волосы в косы, а просто обвязала их шелковой лентой. Они свисали по обе стороны ее белого и нежного лица, придавая ей вид весьма спокойной и одаренной ученицы.
Поддерживая ладонь перилами, она начала спускаться на нижний этаж, но вдруг услышала, как А-Инь и Ли Шии пытаются сдержать ссору.
Ту Лаояо, как обычно, сгорбившись, сидел в стороне, а на столе лежала груда сумок. А-Тан раньше обычного открыла двери, вычистила всю мебель и теперь оцепенело сидела у входа с чашкой чая в двух руках.
Ли Шии безмолвно прислонилась к стене под лестницей, держа руки в карманах. В этот момент А-Инь заговорила с холодной усмешкой:
— Золото и серебро, в конечном счете, единственное, что волнует Ли Шии. Услышав лишь несколько слов, она уже собралась залезть в эту гробницу.
Вчера она была занята разговорами, а сегодня утром услышала, как Ту Лаояо заговорил о том, что Ли Шии собирается в гробницу.
— Эй! — Ту Лаояо выступил примирителем.
А-Инь повернулась и пристально посмотрела на него. Она высоко подняла брови и скрестила руки, выпятив грудь и обрубила попытку Ту Лаояо:
— Что? Из ее слов я услышала что-то не то? Мы договорились навестить шифу, а на полпути она по-прежнему не забывает пощупать гроб. Видимо, она достойная ученица своего наставника, никогда не забывающая о работе. Это, к тому же, удивительно, ведь когда шифу был жив, она не была столь прилежной.
Ли Шии сжала челюсть, медленно осматривая все вокруг, по-прежнему молча. Подняв голову, она заметила, как Сун Шицзю спускается вниз и громко окликнула ее:
— Шицзю.
А-Инь оглянулась на Сун Шицзю, сдержала гнев, и лишь отвернулась, насмехаясь:
— Иди! Провались в монетную дыру[1]! — Она села, закинув ногу на ногу.
Сун Шицзю, заметив ее гнев, подошла и потянула ее за рукав. Она услышала слова Ли Шии:
— Если не хочешь, можешь не идти.
— Вздор! — Воскликнула А-Инь, обхватив руку Сун Шицзю. Выражение ее лица оставалось холодным, но больше она не говорила.
Проверенный прием Ли Шии — отступление, чтобы наступить. Он поглощал ее заживо и заставлял определиться.
Поделом. Она бранилась себе под нос.
— Так ты идешь или нет? — Приблизилась и спросила Ли Шии.
А-Инь с холодной усмешкой указала на Сун Шицзю и Ту Лаояо:
— Если эта хозяйка не пойдет, кто заберет твой труп? Эти старые, слабые, болезные, искалеченные?
Перед двумя людьми, она, однако, произнесла четыре слова. По выражению ее глаз Ту Лаояо понял: слово "слабые" относилось к Сун Шицзю, а все остальные — к нему.
Ли Шии усмехнулась и занялась сбором багажа.
Когда они завершили все приготовления, А-Тан по-прежнему сидела у дверей, погрузившись в созерцание и совершенно не шевелясь. Сегодня она не причесалась, ее черные, как смоль, пышные волосы сдвинулись на одну сторону, а кончики намокли от воды, которая замерзала под холодным ветром, но та не замечала этого и лишь равнодушно протянула руку, разглаживая их.
— Мы уходим, — Ли Шии подошла к ней сзади.
— Дорога в снежный день скользкая, идите потише, — мягко произнесла А-Тан.
— Вчерашняя история еще не завершена, — с этими словами, Ли Шии, однако, присела рядом с ней.
В глазах А-Тан, подобным горам и рекам, промелькнуло удивление. Она повернулась, чтобы взглянуть на Ли Шии и с улыбкой спросила:
— Что?
Ли Шии огляделась. Когда ее взгляд, наконец, остановился на двери, которая впускала холод, она спросила:
— Сколько серебра ты зарабатываешь за один месяц?
А-Тан задумалась.
— Это место весьма безлюдно. Самое большее — пятьдесят, меньшее — двадцать.
— Вчера ты сказала, что приобрела ту русалку за несколько сотен, — Ли Шии сжала губы. — Зачем тебе тратить столько денег ради нескольких ламп?
А-Тан многозначительно посмотрела на нее и отвела взгляд лишь тогда, когда ветер поднялся вновь.
— Скоро прилив, — сказала она со смехом.
А-Инь и остальные увидели, как А-Тан и Ли Шии вместе сидят у двери, потому в недоумении подобрали багаж и подошли послушать. А-Тан поприветствовала их и произнесла, прислонив голову к раме двери:
— Вы, впрочем, первые, кто спросили.
— Я жду кое-кого.
— С самого рождения у меня не было родителей, я выросла в пиратском логове. В море и на суше все было схоже: все зависело от нас самих. Иногда голодали, а иногда ели. Иногда были истощены, а иногда наши головы становились большими, как редиски.
Неизвестно, кто дал ей имя Тан Юй, словно она была пойманной школьной учительницей. Тан — из "Хайтан" — "яблоня замечательная", а Юй — из "Цуйюй" — "изумруд".
— В последние несколько лет дела на море шли напряженно и мы прятались от обстрелов. По неосторожности я упала в море, но, к счастью, оказалась на берегу Чжучэна и меня спас мальчик со светлой кожей.
— Он обладал природной красотой и светлой кожей, словно очень редко видел свет. Он, тем не менее, был изнурен недугом и имел проблемы с глазами.
— Он заботился обо мне шесть или семь дней, а потом направился домой. Я спросила, придет ли он снова? Он ответил, что его глаза плохи и он плохо знает дорогу, поэтому боится, что не сумеет разыскать путь назад.
— Я сказала ему, что на берегу моря у меня есть маленький домик и я зажгу на нем самые яркие лампы, чтобы он точно сумел его увидать.
— Я работала два года и накопила деньги, открыв в небольшом доме гостиницу. На побережье ветрено, потому все лампы ночью неизменно гасли. Я боялась, что он не сможет меня найти, потому заплатила высокую цену и купила русалку, чтобы изготовить лампы из ее жира.
А-Тан говорила прерывисто, как и ее лампа, то горела, то гасла, но никогда не потухала.
В конце концов, А-Тан улыбнулась, взглянула на вид снаружи и произнесла:
— Уж не знаю, когда он вернется?
Надежда в ее глазах была столь яркой, что напоминала тринадцати- или четырнадцатилетнюю девочку.
Дослушав, Ли Шии молча смотрела вдаль, обращенная к ветру. Спустя некоторое время, она слабо улыбнулась и произнесла:
— Я слышала, родина русалок находится в Южном море. Это очень далеко отсюда и то, что ты наткнулась на одну из них, очень удачливо.
А-Тан изумленно подняла взгляд и изогнула уголки глаз в улыбке.
— С такой удачей, я, по-видимому, смогу дождаться.
Ли Шии промолчала. Встав, она собрала вещи, кивнула Сун Шицзю и всем остальным, на холодном ветру прощаясь с А-Тан и ее крохотной гостиницей.
А-Инь закашлялась от холодного воздуха. Поплотнее укутавшись в пальто, она по-прежнему не могла перестать думать о лампах в гостинице:
— Не знаю, эти русалки, они похожи на рыб, или все-таки на людей?
Ли Шии смотрела на дорогу, заполненную морским туманом, и сказала:
— Шифу говорил, что некогда видел русалку.
— Русалки могут измениться лишь единожды. Превратившись в человека, их зрение затуманивается и они не могут разобрать, что видят. Превращение длится семь дней, после чего они больше не могут вернуться в человеческое обличье.
Примечания переводчицы:
1. 钻钱眼子里去 — знаете отверстия в монетах? Вот, они. Такое выражение используется по отношению к людям, которые чрезмерно ценят деньги и стремятся их получить.