Глава 9. Чанъэ, должно быть, раскаивается о краже эликсира бессмертия (V)
У Ту Лаояо и ранее появлялись мурашки, но еще никогда они не были такими, как сегодня, волна за волной распространяющиеся по всему его телу.
Шея Ту Лаояо содрогнулась, но он вдруг успокоился под ясными, как осенние воды, глазами Ли Шии, которая вышла вперед, внимательно осмотрела затылок Сун Шицзю и обхватила его ладонью, сравнивая длину волос с ладонью. Они были мягкими и едва прикрывали уши, а ногти на пальцах девочки были меньше цуня.
— В самом деле не выросла, — она отошла, в размышлениях оперившись руками на талию, а затем изящно скрестила их на груди, подперев подбородок.
А-Инь подошла ближе и села напротив Ли Шии. Зная, что у той есть мысли на этот счет, она спросила:
— Что это значит?
— Боюсь, что мы находимся в иллюзии, а не в реальном мире, — тепло заключила Ли Шии.
Ту Лаояо открыл рот, желая высказаться, но тут же закрыл его. Он огляделся, украдкой обхватил край стола и спустя секунду раздумий указал на Сун Шицзю:
— Если она не повзрослела, то, получается, фальшивая? — С этими словами Ту Лаояо постукивал по столу, очевидно, не в силах это принять.
— К тому же, — продолжила Ли Шии, — я вчера много съела.
— Хм, — А-Инь сжала носовой платочек, прижимая его к щеке и приподняла брови, внимательно слушая.
— Но я очень голодна, — Ли Шии спокойно смотрела на две пиалы, которые опустошила Сун Шицзю.
Таков мир иллюзий — какими бы ароматными не были кушанья, они способны утолить жажду и голод лишь на мгновение, не позволяя действительно насытиться.
А-Инь прислонила к губам безымянный палец, в размышлениях бессознательно покусывая его, когда на пороге появилась бабушка Ся с коробкой еды в руках. У нее была куриная кожа и журавлиные волосы[1], а также милая улыбка, когда она поприветствовала гостей и поставила на стол бамбуковую корзинку. Вынимая из нее тарелочки с фруктами и арахисом, она сказала:
— Господа желают отправиться в путь, поэтому управляющий послал меня передать сухофрукты вам в дорогу.
С возрастом ее движения замедлились. Засмотревшись на улыбки людей за столом у нее вдруг дрогнула рука, поэтому А-Инь опустила скрещенные ноги и протянула руку бабушке Ся. Нежная рука с золотым браслетом на запястье коснулась морщинистой ладони. А-Инь сказала:
— Бабушка, будьте осторожны.
Бабушка Ся с трудом подавила дрожь, собрала арахис в ладонь и положила в тарелку на столе. Едва она выпрямилась, ощутила холодок в затылке и замерла.
Указательный палец Ту Лаояо неконтролируемо затрясся, он стоял на месте, не в силах вымолвить ни слова. Только что прямо на его глазах Ли Шии поднялась на ноги, в несколько быстрых движений оказалась позади бабушки Ся, с холодным выражением лица подняла белую руку, в которой каким-то образом сжимала талисман, и свирепо хлопнула им по затылку бабушки Ся.
Когда старушка застыла, Ту Лаояо четко увидел, как из центра ее лба поднялись человеческие крики и с быстротой молнии вырвался смутный туман.
Ту Лаояо не осмеливался заговорить. Спустя несколько вздохов он осторожно спросил:
— Ее подавили?
Ли Шии кивнула и села за стол, возвращаясь к чаепитию.
Увидев расслабленную Ли Шии, Ту Лаояо позволил себе облегченно выдохнуть. Когда увесистый камень свалился с сердца, к нему вернулось любопытство:
— Как ты узнала, что это она?
— Только что я держала ее за руку и ощупала кости, — А-Инь с кокетливой улыбкой разгладила носовой платок, — призрака, а не человека, — оказалось вполне достаточно мимолетно встретиться взглядом с Ли Шии.
— У призраков есть кости?
— Три разумных начала Хунь рождают одну душу По, а семь душ По превращаются в призрака. Разумное начало Хунь бестелесно, душа По материальна, а призраки имеют и душу, и тело, совсем как люди.
Ту Лаояо задумчиво покачал головой в знак согласия, бросил взгляд на бабушку Ся, выглядящую совсем как деревянный идол и присел. Подняв руку, он указал на нее пальцем и воскликнул:
— Ну что, рассказывай.
А-Инь изумленно уставилась на него. Ли Шии тоже замерла со сложным выражением на лице. Ту Лаояо заискивающе улыбнулся и со смехом произнес:
— Я видел, как в пьесе так говорили.
В спокойных, будто стоячая вода, глазах Ли Шии будто бы застыло множество отражений. Она посмотрела на склонившую голову бабушку Ся и произнесла:
— Мы, должно быть, внутри картины.
Они так и не покинули гробницу. Заполучив картину, они оказались заточены в ней. Она опустила голову, сквозь окно глядя на яркие, словно розы, облака и задумалась:
— Вчера, когда мы вышли из гробницы, у края луны проплывало красное облако. Сегодня же, оно по прежнему висит на западе, будто обливается кровавыми слезами. Его форма весьма похожа на алое пятно в нижней части картины.
Она увидела, как глаза бабушки Ся расширились, а губы сжались, словно она желала что-то сказать. Со взмахом руки талисман позади нее неожиданно разгорелся синим пламенем, в центре которого появилась крошечная дыра, которая поглотила талисман и остатки пепла.
От этого зрелища Ту Лаояо прошиб холодный пот, а А-Инь скривила губы и постучала по столу, не зная, как его утешить, но в то же время желая поглумиться над тем, что он света не видел:
— Глупости, какие пустяки.
Бабушка Ся, словно вернувшись к жизни, подвигала шеей, выпрямила спину, подняла дрожащую руку, повисшую вдоль тела и пригладила прическу. Ее рука напоминала куриную лапу, на которой почти не осталось плоти. Высохшая до желтизны кожа обернула кости, а из-под нее четко виднелись пульсирующие вены.
С усилием, но все же привычно, она сложила пальцы в виде орхидеи[2], а когда они соскользнули с ушей, с выразительным взглядом опустила подбородок и сложила руки, совершая приветственный поклон.
Это зрелище было действительно странным. Солнечный свет проникал сквозь ее дряблую, сухую кожу, но сдержанный взгляд вырисовывал изображение женщины неотразимой наружности с естественным обаянием. Когда утерянные осколки памяти начали складываться воедино, казалось, можно было даже услышать грохот вращающихся шестеренок судьбы.
— Это вовсе не алое пятно, но кровь моего сердца. Моя фамилия Цзи, а имя — Шао.
Ее голос был неприятным, словно озябшие вороны в зимнюю стужу, но обладал чарующей плавностью, словно она упрямо цеплялась за ускользающую юность, вызывая мороз по коже.
— Цзи Шао... — Ли Шии прищурилась, — Ся Цзи[3]?
— "Умертвила трех мужчин и одного императора, разрушила одно государство и трех министров", — мутный взгляд Ся Цзи давно лишился прежнего блеска, однако в уголках ее глаз по-прежнему сквозило кокетство. Солнечный свет падал на ее лицо, покрытое глубокими морщинами, заполняя пустоту ушедших лет.
— Лжешь, не так ли? — А-Инь чистила арахис, — Ся Цзи была знаменитой красавицей, как она может выглядеть так, как ты?
От звука ломающихся скорлупок Ту Лаояо пришел в себя и протянул руку, чтобы взять несколько орешков из платочка А-Инь. Не уловив ничего неправильного, он оказался всецело поглощен их очисткой. Дослушав А-Инь, от толкнул ее локтем:
— Кто это? Вы знакомы?
С летним насекомым о льде не поговоришь. А-Инь холодно усмехнулась, не отреагировав.
— Такой я была изначально, — поспешно улыбнулась Ся Цзи. Она смотрела на пышущее молодостью лицо А-Инь с оттенком то ли сожаления, то ли вражды.
Во дворе усадьбы бодрствовала столичная труппа:
— Не шумите, постойте, послушайте снова наш с Сюэ Ляном вопрос, услышьте Сюэ Ляна рассказ.
— Я родилась заурядной, но по случайности добыла Траву Яо. "Яркие цветки, похожие на повилику. Тот, кто примет ее, будет мил остальным". Она делает людей очаровательными, дарует тонкие брови, изогнутые полумесяцем, лоб цикады[4], грацию и красоту.
Она сделала несколько неуверенных шагов, покачиваясь, словно ветвь ивы на ветру, как элегантная красавица в струящихся одеждах.
— Обретя такую прекрасную наружность, я безумно опасалась, что в один день снова стану уродливой, обнажив стою истинную внешность. Позже я обнаружила, что Траву Яо невозможно выплюнуть, если уже съела, однако, есть кое-что, чего не могут избежать даже императоры со знатью — весна, лето, осень и зима — четыре времени, неизменно сменяющие друг друга. В потоке лет красота увянет к закату жизни.
Опечаленная красавица нахмурилась:
— Я молилась изо дня в день, разыскивая древние способы врачевания. В конце концов, в древнем храме у подножия горы Шаошишань я заслужила божественную благосклонность и повстречала одну дарэн[5]. Она выслушала мои горести и, посочувствовав, даровала вечное время. Нужно было лишь... обменять его на вечную любовь.
— Я обменяла свою нерожденную любовь на молодость, вечную, как небесное светило.
— В пятнадцать лет я была прекрасна, как персики и сливы, слава о моей красоте разнеслась по всей Поднебесной. Вместе с моим родным братом, господином Манем, я втайне вкусила запретный плод, мы были влюблены с самого детства. Но спустя лишь три года он иссох, погрузившись в вечный сон. Мой отец в ярости выдал меня замуж в царство Чэнь, где мы с мужем жили в супружеском согласии, состязались в каллиграфии и взрастили сына, который не успел вырасти до совершеннолетия, прежде чем его отец умер в расцвете сил. После этого меня отправили в государство Чу, в жены чиновника по имени Синлао. Спустя недолгое время его одолела слабость и он не выдержал, погибнув на поле боя. Мне перевалило за сорок, а я выглядела так, будто мне шестнадцать, у меня были белые зубы и изящная внешность.
— Лишь тогда я осознала смысл слов той дарэн. Я отнимаю время у дорогих людей и никто не способен провести со мной остаток жизни рука об руку.
А-Инь протерла платком уголок губ, а Ту Лаояо, не подавая виду, отодвинул свой табурет подальше от Ся Цзи.
Сун Шицзю дважды обошла Ся Цзи кругом и вернулась к Ли Шии. Она самостоятельно вскарабкалась на табурет и села, протягивая руку, чтобы взять несколько очищенных А-Инь орехов. Наблюдая за А-Инь, она бессознательно закинула правую ногу на левое колено и свесила, как на качелях.
Ли Шии бросила на нее взгляд и постучала по ее скрещенным ногам. Сун Шицзю сжала губы и опустила их, усаживаясь прямо.
— Потом я повстречала его.
Ся Цзи подняла голову, ее глаза сияли, словно гребнем она прочесывала давние воспоминания.
— Его зовут Цюй У[6]. Наши сердца бились в унисон и мы поклялись в вечной любви. Зная о своей ситуации, я не хотела, чтобы рядом со мной он умер от старости, поэтому снова разыскала ту дарэн, взмолившись забрать обратно эту силу. Если его не будет, какой смысл от бессмертного тела? Дарэн... Она улыбнулась и ответила, что я заключила сделку со временем и оно отплатит мне вдвойне. Я прекрасно поняла смысл ее слов. Я спросила у Цюй У: Цюй-лан, Цюй-лан, если я стану уродливой, будешь ли ты по-прежнему жалеть и любить меня?
— Муженек, ах, муженек, если я больше не буду красивой, будешь ли ты рад мне? Муженек, ах, муженек, если я больше не буду красивой, будешь ли ты рад мне?
Глаза Ли Шии потемнели, ее длинные ресницы отбрасывали тень.
Она услышала голос Ся Цзи, легкий, как комар:
— Он ответил: мое сердце будет радоваться тебе, неизменно, как горы и моря.
Ся Цзи невинно воспрянула. В ее глазах, переливаясь за края, плескались эмоции, но она была стара. Стара достаточно, чтобы этим пропиталась каждая капля ее крови, не оставляя места для единой свежей слезы.
— Дарэн забрала обратно свою милость и всего за пару дней я стала такой, — на дряблом лице Ся Цзи появилась усмешка. — Мой возлюбленный, ах, мой возлюбленный, поклявшийся мне в вечной любви вдруг обмочился от испуга. Он кричал, что я нечистая сила и чудовище, прежде чем в смятении задушить меня в музыкальной комнате, где мы изо дня в день занимались любовью.
— В свои сорок с лишним лет я была очаровательна и погубила трех мужей и одно государство, а Цюй-лан принимал меня, как мирской цветок богатства и знатности, однако, как только моя красота рассеялась, я превратилась в нечистую силу.
Она пробормотала еще одну фразу, но Ли Шии не расслышала.
— Что она сказала? — Ту Лаояо тихо спросил у А-Инь.
А-Инь, несомненно, тоже не расслышала, однако серьезно наклонилась и ответила:
— Устами мужчины дьявол дурачит.
Ли Шии глянула на нее, догадываясь о том, что случилось дальше. Предсмертная обида из сердца Ся Цзи слилась с картиной, которая призналась антиквариатом и на аукционах передавалась из рук в руки. Повидав множество любовных историй, она превратилась в призрака По, скрывающегося в картине, чтобы свести счеты с людским миром.
Несколько месяцев назад господин У повесил эту картину в спальне наложницы Чжао, а Ся Цзи вселилась в нее, проводя с господином У дни и ночи, отнимая годы жизни, из-за чего он постарел.
После смерти наложница Чжао оказалась похоронена вместе с картиной. Смешавшись с ее остаточной негативной энергией, Ся Цзи увеличила свои способности. Превратившись в Траву Яо, она сбивала с толку тех, кто спускался в гробницу, но это не подействовало на Ли Шии и остальных, которые оказались заперты в картине в миг, когда развернули ее.
Подумав, Ли Шии вспомнила о важной бреши и спросила:
— Как звали ту дарэн?
— Обычные люди не могут прямо к ней обращаться, я звала ее Цзю-дарэн, — ответила Ся Цзи.
— Цзю? — Ли Шии нахмурилась. Трое, как один, посмотрели на Сун Шицзю.
Сун Шицзю икнула, к ее подбородку прилипла скорлупка от арахиса, она махала руками и трясла головой, как погремушка.
— Цзю-дарэн, — она подчеркнула это ударением и обиженно продолжила, — я маленькая.
Примечания переводчицы:
1. Куриная кожа и журавлиные (белые) волосы (鹤发鸡皮) — в глубокой старости.
2. Сложила пальцы в виде орхидеи — жест, когда большой и средний пальцы касаются друг друга, а остальные подняты вверх.
3. Ся Цзи (夏姬) — реальная историческая личность. Одна из четырех великих красавиц периода Весен и Осеней, известная тем, что вступала в связи с несколькими правителями и сановниками, что вызвало цепь исторических событий. Согласно историческим записям, она трижды становилась королевой (ванхоу), семь раз выходила замуж, и девять мужчин погибли из-за нее. Ее описывали фразой: "Убила трех мужей, одного правителя, одного сына и погубила одно государство и двух сановников". Согласно историческим записям, даже в возрасте старше сорока лет она родила дочь от Цюй У.
4. Лоб цикады — образно в значении "лоб красавицы".
5. Дарэн (大人) — может применяться как к женщинам, так и к мужчинам. Означает "старшую", "госпожу", "мудрую, высоконравственную личность".
6. У (巫) отличается от У (吴) — фамилии господина, который просил спуститься в гробницу, это разные люди.