Глава 8. Чанъэ, должно быть, раскаивается о краже эликсира бессмертия (IV)
Не задерживаясь возле Травы Яо, группа направилась вглубь гробницы. В центре находилась сужающаяся к низу каменная платформа высотой около полуметра, на которой покоился свежий гроб правильной формы из блестящего черного дерева.
По обе стороны от гроба стояли стеклянные лампы, простираясь, словно ветви дерева. Ли Шии дала знак Ту Лаояо подойти и зажечь их. С мягким щелчком масло начало наполнять лампы, распространяя свет по прохладной гробнице.
Свечи горели, но не дарили тепла. А-Инь, стуча зубами от холода, плотнее закуталась в пальто. Ли Шии подняла Сун Шицзю на руки и обхватила ее ладошки, похожие на льдинки:
— Тебе холодно?
— Не холодно, — пролепетала Сун Шицзю, выпуская пар изо рта.
Ту Лаояо, потирая руки, топтался от холода и жадно разглядывал меховой воротник А-Инь, которая, повертевшись на месте сказала:
— Тут нет трупов.
Ли Шии положила ладонь на спину Сун Шицзю и обратилась к Ту Лаояо:
— Извлеки гвозди и открой гроб.
Тяжело вздохнув, Ту Лаояо вышел вперед с тканевым мешочком в руках. Почтительно сложив руки в молитвенном жесте, он положил на гроб палочку благовоний и достал из сумки грубый ломик, толщиной в два пальца, оперся ногой о каменную ступень и приложил силу, с грубым воплем вынимая длинный гвоздь из правого нижнего угла.
Непрерывно отбросив шесть гвоздей, остался еще один, который неожиданно застрял в середине. У основания гвоздя были плотно обмотаны несколько красных нитей и Ту Лаояо потянулся к ним, как вдруг услышал голос Ли Шии:
— Этот гвоздь не сдвинется, спускайся.
Ту Лаояо с готовностью отозвался и быстро спрыгнул с платформы. Он трудился так усердно, что все его тело разгорячилось, он утер пот с шеи и взвесил в руке ломик, размышляя, что даже если встретит нечисть, сможет дать ей отпор.
Ли Шии сменила руку, которой держала Сун Шицзю и постучала по правому уху. Были слышны только потрескивания свечей, а в остальном довольно тихо. Она переглянулась с А-Инь и взглядом дала ей знак подойти.
А-Инь неторопливо поймала ее взгляд и приблизилась, с намеком на веселье глядя на Сун Шицзю, только тогда протянула руку, за одежду притягивая Ту Лаояо ближе и оставила ноющую спину Ли Шии, шепотом наставляя Ту Лаояо:
— Ведя себя как настоящие кормилицы и не выпуская девчушку из рук, мы превратились в солдатов Гуаньинь[1].
— Что такое солдат Гуаньинь? — Поинтересовался Ту Лаояо, толкая крышку гроба.
— Не знаю, этому меня научили посетители из Гуандуна, — А-Инь покачала головой, ведь суть в том, что они просто на побегушках.
Ту Лаояо привык к ее хаотичной манере речи и в хорошем настроении погрузился в работу.
Они вдвоем объединили усилия, чтобы сдвинуть крышку гроба. Прежде чем рассмотреть поближе, А-Инь разжала руки и выпрямилась, шумно жалуясь на боль в пояснице. Ли Шии подошла ближе и увидела, что в теле наложницы Чжао не было ничего особенного. Бледное лицо, подобное извести с оттенком железа было покрыто толстым слоем макияжа, однако это не могло скрыть проступающих из-под кожи темных пятен и затхлого запаха.
А-Инь не могла наклоняться, поэтому оперлась рукой и громко спросила:
— Смотрите внимательней, пока черты ее лица еще различимы. Она красивая или я? — К концу фразы она презрительно повысила голос, возмущаясь погоней за новизной господина У.
Ту Лаояо сунул руки в рукава, от подергиваний бедер тряслось все его тело:
— Сравнивать внешность с мертвецом... эх, мозги совсем не работают.
А-Инь как раз собралась огрызнуться, когда увидела, как Сун Шицзю высвободилась из объятий Ли Шии, покачиваясь, подошла к гробу, маленькими ручками вцепилась в него и шагнула внутрь.
— Это... чего? — Ту Лаояо вытаращил глаза и потерял дар речи.
— Узнала маму? — А-Инь с недоверием смотрела на кувыркающегося в гробу ребенка.
Однако, Сун Шицзю быстро покопошилась в гробу и поднялась, ухватившись за край гроба. Покачиваясь, она протянула Ли Шии шелковую картину и раскрыла свой маленький рот:
— Это...
Ее черные зрачки были наивными и невинными, а белки имели светло-голубой оттенок, свойственный младеницам. Совершенно очевидно, что она простодушна, однако то, как она выбирается из гроба было столь необычно, что безо всякой причины заставляло сердце замереть.
Ли Шии спокойно смотрела на нее.
А-Инь замерла от удивления. Этот навык... охотничья собака?
Ли Шии бросила на нее взгляд и вышла вперед, принимая шелковую картину. Немного подумав, она протянула руку и погладила Сун Шицзю по голове, которая прильнула к ней, наблюдая, как пальцы Ли Шии разворачивают потрепанную временем темно-желтую картину, чьи уголки повредились, но изображение в центре, к счастью, было целым. Картина была лишена ярких красок, лишь грубые черные линии очерчивали женщину в многослойном одеянии с запáхом, ее длинные волосы свисали ниже талии, а осанка выдавала утонченность взрослой женщины.
Картина не была искусной, однако, можно было смутно разглядеть очертания горько плачущей женщины. Большим пальцем Ли Шии погладила изображение ее одежды и кожи и с сомнением спросила:
— Картина периода Весен и Осеней[2]?
Два больших человека и один маленький молча смотрели на серьезную Ли Шии, чья наружность казалась очень приятной. Ее красота заключалась в размеренной речи и движениях, а мягкий голос был уверенным, достигая самых глубин души.
Ту Лаояо не знал, о чем она думает и боялся даже вздохнуть, уставшая Сун Шицзю лишь сонно прислонилась к ней, а А-Инь, в конце-концов, заговорила:
— Кажется, это она. Давайте вернем ее, — она потерла свои тонкие руки, — так холодно.
Когда они покинули гробницу, луна уже клонилась к западу. Управляющий со слугами ожидал их у подножия горы, дремля у костра. Завидев выходящих из гробницы людей, он восхитился и торопливо накинул на их плечи заранее подготовленные куртки и посадил в повозку, возвращаясь в особняк.
Увидев картину, на глаза господина У навернулись слезы и он утирал уголки глаз, снова и снова проводя по ней рукой, словно разыскав свет жизни.
Заново обретя сокровище, господин У без лишних мыслей направился в кабинет с шелковой картиной в руках. Управляющий, соответствуя приличиям, передал плату, обозначенную в письме и расположил всех отдыхать в восточном крыле. Он сказал также, что если у них нет важных дел, можно остановиться здесь на несколько дней, а если же что-то срочное, то завтра утром купить билеты на поезд. Ли Шии повиновалась и вместе с остальными заселилась в восточный двор. Заведующую крохотной кухонькой, бабушку Ся, управляющий попросил устроить щедрый пир. Горячие кушанья источали великолепный аромат, заставляя Ту Лаояо бесцеремонно поглощать все подряд. Бабушка Ся радостно посмотрела на него и поспешила принести несколько тарелок со сладостями.
Наевшись вдоволь, все разошлись по своим комнатам. Сун Шицзю очень устала, поэтому Ли Шии должным образом обтерла ей руки и ноги, сменила одежду, в которой та валялась в гробу и убаюкала, завернув в большое одеяло.
Поздним вечером со двора донеслась переливчатая мелодия пипы, доносившаяся словно из небесной выси и окутанная ясным лунным светом, что проникал сквозь окна, затянутые сеткой от насекомых.
Ли Шии вышла, прикрыв за собой дверь и увидела А-Инь, которая, видимо, выпила слишком много и сидела на камне возле стола с ивовой пипой с узким горлышком и округлым корпусом в руках. Ее пальцы перемещались по струнам, как плывущие облака и текущая вода, рождая мелодию, окутанную опьянением и завивающуюся ввысь, растворяясь в воздухе.
Ли шии присела напротив и сказала:
— Давно не слышала, как ты играешь.
А-Инь остановилась и нефритовой рукой обняла пипу:
— Хозяйка, игра этой бабули стоит денег. Тебе есть, чем заплатить? — С этими словами она опустила плечи и протянула ладонь Ли Шии.
— У меня есть, — Ли Ши спокойно двинула бровями, — подумав немного, она добавила — довольно много.
А-Инь фыркнула и улыбнулась, убирая руку:
— Точно, — она опустила голову, перебирая струны, — раз они есть, когда же закончится твоя жизнь, полная разграблений гробниц?
Ли Шии не ответила, а А-Инь не повторила вопроса. Она выпрямилась, мягко пощипывая струны и распевая песню.
— Волосы черны, как вороново крыло, отсеченное ножом, а на лбу цветет китайская роза. Боюсь сомнений матушки, ожидая ее без прически, потому вставила золотую шпильку, наполовину волосы растрепав, наполовину криво[3].
Ее туманный взгляд украшал лунный свет, белое тело, окутанное благовониями склонялось над пипой, словно не ведало ни дня, ни сумерек, привлекая своей отдаленностью.
Смотреть на нее — все равно, что наблюдать за луной.
На следующее утро Ту Лаояо встал пораньше и шумно постучал всем в двери. Ли Шии сидела за столом, неторопливо кормя Сун Шицзю жидкой кашей, чьи щеки выпячивались, пока она жевала и моргала, похожая на белочку, что прячет фрукты.
А-Инь, зевая, прислонилась к косяку двери, а Ту Лаояо прошел вглубь комнаты, осматривая все вокруг и даже наклонился, чтобы заглянуть под стол:
— Все собрали? Что-нибудь осталось?
Это был бездумный вопрос, однако Ли Шии ложкой соскребла остатки каши с губ Сун Шицзю и ответила:
— Да.
— Что? — Ту Лаояо спросил с недоверием.
— Время, — Ли Шии убрала ложку с многозначительной улыбкой на губах.
Ту Лаояо недоумевал, а А-Инь выпрямилась, устремив взгляд вглубь комнаты. Ли Шии опустила чашу и указала на Сун Шицзю:
— Она не выросла.
Примечания переводчицы:
1. Солдаты Гуаньинь (观音兵) — мужчины, которые готовы на все ради внимания со стороны женщин и поклоняются им, как небожительницам.
2. Период Весен и Осеней — период китайской истории, соответствующий летописи Чуньцю, составителем которой считают Конфуция. Этот период относят к началу династии Восточная Чжоу.
3. Песня Ван Хэцина "Одна половина" (王和卿 一半儿). Раньше на лбу женщины изображали цветы и животных в качестве украшения.