Часть 4
В переговорной повисла тягостная, гнетущая тишина — такая плотная, что её можно было резать ножом. Казалось, даже воздух перестал двигаться, застыв в ожидании чего-то неизбежного. Девочки всё ещё не могли прийти в себя от шока, вызванного внезапным появлением матери. Восемнадцатилетняя Маша, самая старшая, смотрела на Людмилу со смешанным чувством: в её глазах боролись надежда и давно затаённая обида, губы дрожали, но она изо всех сил старалась держаться. Четырнадцатилетняя Женя, впечатлительная и эмоциональная, не могла скрыть слёз — они текли по щекам, и она даже не пыталась их вытирать, только шмыгала носом и сжимала кулаки. Даша и Галина Сергеевна, обе шестнадцатилетние, но такие разные, застыли по разные стороны комнаты: Даша — у стены, с каменным лицом и побелевшими от напряжения пальцами, вцепившимися в подоконник. Сергей же стоял посреди комнаты, словно его прибили к полу тяжеленным молотом. Он смотрел на женщину, которую когда-то любил, которую потерял год назад, и не мог пошевелиться.
— Я хочу видеть маму, — твёрдо произнесла Людмила, выпрямляя спину и вскидывая подбородок. Голос её звучал решительно, но в нём проскальзывала едва уловимая дрожь. — Я не могу поверить в то, что вы сказали. Пока я сама не увижу… своими глазами… я не приму этого. Я не приму, что её больше нет.
Она перевела дыхание и обвела взглядом комнату — скользнула по застывшим фигурам дочерей, по окаменевшему Сергею, по маленькой Пуговке, которая испуганно прижималась к Галине Сергеевне и не понимала, почему все смотрят на эту незнакомую тётю так странно.
Галина Рогозина, всё это время молча наблюдавшая за разворачивающейся драмой со стороны, наконец вмешалась. Её голос прозвучал холодно, профессионально, но в нём чувствовалась привычная властность:
— Простите, я должна уточнить. Вы — мать этих девочек? — Она кивнула в сторону замерших подростков.
— Да, — коротко, почти резко кивнула Людмила. — Я их мать. И дочь Антонины Семёновны. И… — Она запнулась на секунду, бросив быстрый взгляд на Сергея, — и жена Сергея Васнецова. По крайней мере, юридически пока ещё.
Последние слова резанули воздух, как удар хлыста. Сергей вздрогнул, будто от физической боли, и побелел ещё сильнее. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но звук застрял в горле.
Рогозина выдержала паузу, внимательно изучая лицо Людмилы профессиональным взглядом — она считывала микромимику, напряжение в плечах, дрожь в пальцах, спрятанных в карманах пальто. Затем сухо, но не лишённо некой официальной учтивости произнесла:
— Хорошо. В таком случае я предлагаю вам пройти в морг для проведения процедуры официального опознания. Вы сможете увидеть тело и подтвердить личность погибшей.
Людмила кивнула так резко, что тёмные волосы взметнулись. В её глазах блеснула сталь — та самая сталь, которую Сергей помнил по годам их совместной жизни, когда она принимала трудные решения.
— Ведите, — отчеканила она.
И они вместе с Рогозиной направились к выходу. Каблуки Людмилы гулко цокали по кафельному полу, и каждый шаг отдавался эхом в мёртвой тишине переговорной. У самой двери она на секунду замерла, обернулась и бросила последний взгляд на семью — на мужа, на дочерей. В этом взгляде смешалось всё: боль, надежда, вина и отчаянная решимость. А затем дверь за ней с тихим, но неумолимым щелчком закрылась.
***
В переговорной стояла гнетущая, тяжёлая тишина — такая, какая бывает только перед грозой или после страшного известия. Сергей сидел за столом, опустив голову и закрыв лицо ладонями. Его плечи были напряжены, пальцы вцепились в волосы, словно он пытался удержать рассыпающуюся реальность. Девочки расположились кто где: Маша на диване, нервно крутя телефон в руках и то включая, то выключая экран; Женя рядом с ней, обхватив себя руками и мелко вздрагивая; Даша у окна, демонстративно отвернувшись ко всем спиной, но её побелевшие костяшки, вцепившиеся в подоконник, выдавали напряжение с головой; Галина Сергеевна сидела за столом напротив отца, сжимая в руках свой блокнот, но не делая записей — просто сжимая его, как спасательный круг.
Девочки то и дело переглядывались. Никто не мог поверить в то, что только что произошло. Их мать, которая год назад исчезла из их жизни, оставив после себя только пустоту и боль, стояла здесь, в этом казённом помещении, и собиралась идти в морг опознавать тело бабушки.
— Это… точно она? — шёпотом спросила Женя.
Голос её дрожал, в глазах стояли слёзы. Она смотрела на дверь, за которой скрылась мать, и не могла поверить, что это не сон.
— Похоже на то, — так же тихо ответила Маша, восемнадцатилетняя, самая старшая. Она пыталась сохранять спокойствие, но руки, нервно крутящие телефон, выдавали её с головой. — Слишком похоже, чтобы быть ошибкой.
Даже Даша, всегда холодная, всегда отстранённая, не выдержала. Она резко обернулась от окна, и в её глазах впервые за долгое время вспыхнули живые эмоции — смесь гнева и недоумения.
— Как вообще? — голос её звучал резко, с вызовом. — Она же уехала. Просто собрала вещи и уехала. И год — ни слова. Ни звонка, ни письма, ничего. А теперь просто приходит и заявляет права? Что за чушь?
Сергей молчал. Он не находил в себе сил ни объяснить происходящее, ни оправдать жену, ни даже просто поднять голову. В груди тяжело давило, будто огромный камень придавил сердце. Он снова переживал всё то предательство, которое испытал год назад, когда Людмила объявила, что уходит. К ней. К хоккеисту. В Канаду. Словно их семья, их пятнадцать лет брака, их пятеро дочерей — всё это было пустым местом.
Прошло несколько минут, которые растянулись в вечность. А затем дверь открылась.
Людмила вошла медленно, словно каждый шаг давался ей с невероятным трудом. Лицо её было опухшим от слёз, глаза красные, воспалённые, тушь размазалась по щекам тёмными дорожками. Движения стали резкими, порывистыми, будто её душили чувства, рвущиеся наружу. Она остановилась на пороге и обвела взглядом комнату — мужа, дочерей, пустые стулья, камеры в углах.
И в тот же миг слёзы хлынули снова. Она не могла их сдержать, не пыталась даже вытирать.
Сергей медленно поднялся. Ноги были ватными, голова кружилась. Он хотел было отойти, сделать шаг назад, спрятаться за стену, которую выстроил за этот год, но что-то внутри толкнуло его вперёд. Он шагнул к ней. Остановился на секунду, глядя в её заплаканное лицо. А потом всё же обнял — сначала неуклюже, словно пробуя, а потом крепче, прижимая к себе, чувствуя, как она дрожит всем телом.
— Прости… — выдохнула Людмила, уткнувшись лицом в его плечо. Голос её срывался, захлёбывался слезами. — Прости меня… за всё. За то, что бросила вас тогда… за то, что уехала в эту чёртову Канаду… за то, что… — Она судорожно вздохнула, — полюбила другого… хоккеиста… Думала, что там будет другая жизнь, что я смогу начать всё сначала… Но я ошибалась. Я так ошибалась! — Она подняла голову и посмотрела ему в глаза, мокрые, несчастные. — Прости меня, Серёжа. Я хочу вернуться. Вернуться к вам. Если вы… если ты позволишь.
Сергей застыл. Его руки то крепче сжимали её плечи, почти до боли, то бессильно опускались, словно он не знал, что правильно, а что нет. В глазах его читалась дикая растерянность, смешанная с болью, которая не утихала все эти месяцы. Он открыл рот, закрыл, снова открыл.
— Я… не знаю, Люда, — сказал он наконец, и голос его звучал глухо, надломленно. — Я не до конца простил тебя. Честно. И не уверен, что смогу. Это… это слишком больно.
— Пап, — вмешалась Женя, подойдя ближе и робко коснувшись его руки. Она смотрела на мать, и в её глазах боролись обида и отчаянное желание, чтобы всё стало как раньше. — Ну это же мама. Наша мама. Она вернулась.
— Она правда вернулась, — сказала Маша, и в её голосе впервые за долгое время звучала не привычная ирония, а настоящая, взрослая серьёзность. Она подошла и встала рядом с отцом, глядя на мать. — И она хотя бы просит прощения. Это уже что-то.
— Ты всегда говорил, что семья — это главное, — добавила Даша, не поворачивая головы, но голос её прозвучал чётко и ясно. — Что бы ни случилось, семья должна держаться вместе. Так, может, стоит хотя бы попробовать? Дать ей шанс?
Галина Сергеевна молчала. Она стояла чуть поодаль, вцепившись в блокнот, и смотрела на мать. В её глазах читалась сложная гамма чувств: обида за годы молчания, злость за то, что мать бросила их, и где-то глубоко — робкая, почти задавленная надежда. Она не проронила ни слова, но её молчание было красноречивее любых речей.
Людмила перевела дыхание, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и вдруг замерла, обводя взглядом комнату.
— А где Полина? — спросила она тихо, с нотками тревоги. — Где Пуговка? Почему её нет?
Сергей тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу, стирая выступившую испарину.
— Она осталась дома. Соседи присмотрят, — ответил он устало. — Я не хотел её сюда тащить. Это… это не место для ребёнка. Ты же видишь, что здесь творится. И потом… — Он запнулся, — я не знал, как ей объяснить. Что ты появилась. Она же маленькая совсем, ей четыре года. Как ей сказать, что мама, которой год не было, вдруг взялась из ниоткуда?
Людмила опустила глаза, снова сглатывая слёзы. Вина душила её.
В этот момент дверь снова открылась, и в переговорную вошла Галина Рогозина. Она окинула взглядом собравшихся — заплаканную Людмилу, растерянного Сергея, девочек, замерших в разных позах, — и, не комментируя увиденное, приступила к делу. Голос её звучал ровно, профессионально, но без излишней жёсткости.
— Нам нужно закончить формальности, — сказала она, присаживаясь за стол и раскрывая папку. — Сергей Алексеевич, Людмила Сергеевна, я вынуждена задать вам несколько вопросов. Это стандартная процедура. Постарайтесь вспомнить любые детали, которые могут помочь следствию.
Она расспросила их о возможных врагах Антонины Семёновны, о конфликтах, о странных звонках или визитах в последнее время. Сергей отвечал коротко, устало, Людмила — тихо, иногда сбиваясь. Затем Рогозина уточнила, где каждый из них находился вечером убийства. Сергей назвал работу, Людмила — гостиницу, в которую она заселилась несколько часов назад, прилетев из Канады.
Наконец, заполнив протокол, полковник поднялась и закрыла папку.
— На сегодня всё, — сказала она, глядя на семью. — Если вспомните хоть малейшую деталь, которая покажется вам важной — сразу сообщайте. А если понадобится помощь или дополнительные вопросы, мы сами вас найдём. Будьте на связи.
Сергей кивнул. Девочки медленно поднялись со своих мест, собирая вещи. Людмила в последний раз вытерла глаза, поправила растрёпанные волосы и глубоко вздохнула, словно готовясь к новому испытанию.
И они всей семьёй вышли в длинный, холодный коридор ФЭС. Шли молча, но рядом. Людмила чуть позади, словно боясь приблизиться, Сергей впереди, сжав зубы, девочки — кто рядом с отцом, кто чуть поодаль, но все вместе. Ещё не примирённые, ещё полные обид и боли, ещё не знающие, как жить дальше, но уже снова вместе. Под одной крышей. Одна семья.
Впереди их ждал долгий и трудный путь. Но первый шаг — самый страшный — был уже сделан.
***
В главном здании Федеральной экспертной службы жизнь текла в своём привычном, отлаженном ритме — ритме хорошо смазанного механизма, где каждая шестерёнка знала своё место и свою задачу. Где-то вдалеке монотонно щёлкали клавиатуры — сотрудники компьютерного отдела корпели над запросами и базами данных. Где-то гудело мощное оборудование в лабораториях — центрифуги, анализаторы, спектрометры издавали свой особенный, убаюкивающий гул. Где-то тихо переговаривались эксперты, обсуждая детали очередной экспертизы. Атмосфера царила сосредоточенная и строгая — такая всегда воцарялась в стенах ФЭС, когда начиналось новое, особо важное дело.
Галина Рогозина сидела в своём кабинете, склонившись над разложенными на столе бумагами. Настольная лампа отбрасывала жёлтый круг света на исписанные листы, оставляя углы комнаты в мягком полумраке. Последние строчки отчёта никак не хотели складываться в ровные, логичные предложения. Галина хмурилась, зачёркивала, писала заново. Слишком много деталей в этом деле казались разрозненными, слишком много эмоций было у свидетелей — особенно у детей, — и слишком мало твёрдых, неопровержимых фактов лежало на столе. Она устало потёрла переносицу, сняла очки и откинулась на спинку кресла, прикрыв глаза.
Вдруг дверь кабинета тихо, почти неслышно приоткрылась, и в щель заглянуло знакомое лицо. Николай Круглов — высокий, подтянутый, с лёгкой небритостью после долгой дороги и усталыми, но тёплыми глазами.
— Можно? — мягко спросил он, и в его голосе слышалась та особая интонация, которую Галина научилась различать среди сотен других — интонация близкого человека.
Галя подняла голову, и, несмотря на накопившуюся усталость, на её лице расцвела улыбка — искренняя, тёплая, совсем не похожая на ту официальную полуулыбку, которую она обычно демонстрировала подчинённым.
— Коля! — в её голосе мелькнула радость. — Ты уже вернулся? Я думала, ты только завтра приедешь. Как Питер? Как прошла командировка?
— Всё хорошо, — кивнул Круглов, заходя в кабинет и прикрывая за собой дверь. — Командировка скучная, но результативная. Бумаги, встречи, подписи — ничего интересного. — Он подошёл ближе, положил ладонь ей на плечо, и это простое прикосновение словно передало часть его тепла, разгоняя усталость. — Слушай, я только переступил порог, и мне сразу доложили про убийство в доме Васнецовых. Что у вас тут стряслось? Я хочу помочь. Рассказывай, что накопали.
Галя с теплотой посмотрела на него, накрыла его руку своей, но головой покачала. Она видела, как он устал — мешки под глазами, осунувшееся лицо, потухший было блеск в глазах, который зажёгся только при виде неё.
— Нет, Коль, — сказала она твёрдо, но мягко. — Ты и так вымотан после дороги. Командировки, даже скучные, высасывают силы не хуже сложных дел. Иди домой, прими душ, поешь нормально и отдохни. А я справлюсь, честное слово. Твоё участие ещё пригодится, но позже, когда будет за что зацепиться. Сейчас мы только в начале пути.
— Уверена? — в его глазах мелькнуло беспокойство. Он знал, как Галя умела загружать себя работой до полного изнеможения.
— Уверена, — твёрдо сказала она и слегка сжала его пальцы. — Иди. Я позвоню, если что.
Круглов вздохнул, понимая, что спорить бесполезно. Он наклонился, поцеловал её в висок, задержавшись на секунду, и направился к двери. Перед самым выходом он обернулся и только кивнул — коротко, но многозначительно. Они понимали друг друга без слов. Этот кивок говорил: «Я рядом. Я верю в тебя. Береги себя».
Дверь за ним тихо закрылась, и Галя снова осталась одна с бумагами, но на душе стало чуточку теплее.
***
Тем временем в лаборатории, расположенной этажом ниже, кипела настоящая работа — кропотливая, ювелирная, требующая максимальной концентрации. Ваня Тихонов и Оксана Амелина, как два главных специалиста, склонились над столами, уставленными оборудованием. Повсюду лежали перчатки — использованные и новые, ватные палочки в стерильных пакетах, пластиковые контейнеры с микрочастицами, маркированные пробирки и пинцеты. Воздух пах реактивами и озоном от работающих приборов.
— Чисто… и здесь чисто… — бормотала Оксана, не отрываясь от окуляров микроскопа. Её пальцы ловко управляли колёсиками фокусировки, переводя взгляд с одного участка образца на другой. Она сканировала очередную улику, привезённую с места преступления, с тем терпением, которое вырабатывается годами практики. — Никаких следов. Ни волокон, ни частиц кожи, ничего. Словно преступник работал в стерильном скафандре.
— Да, — отозвался Ваня, сидя за компьютером и занося данные в электронную таблицу. Его пальцы быстро бегали по клавиатуре, заполняя строку за строкой. — Создаётся впечатление, что он постарался стереть всё до мельчайших деталей. Профессиональный подход. Или очень хорошая подготовка.
Оксана скептически хмыкнула, откинулась на спинку стула и потянулась, хрустнув позвонками.
— А всегда ведь остаётся что-то, — сказала она с уверенностью профессионала. — Невозможно убрать всё. Рано или поздно человеческий фактор срабатывает. Паника, спешка, случайность — и вот она, улика.
И она оказалась права. Ещё через пару часов кропотливой, изнурительной работы, когда глаза уже начали слипаться, а спина затекла от долгого сидения, удача наконец улыбнулась им.
— Ваня! — голос Оксаны вдруг стал звонким, оживлённым. — Смотри сюда!
Ваня мгновенно подскочил и подошёл к её столу. Оксана указывала пинцетом на небольшой пластиковый контейнер, в котором лежал обрывок чего-то тёмного.
— Нашла на одном из предметов, которые изъяли с места преступления, — пояснила она. — Смотри, вот здесь, на ребре жёсткости стула. Зазубрина, и в ней застряла микрочастица. Я сняла её и прогнала через анализатор. — Она ткнула в экран монитора, где высветились результаты. — Это синтетическое волокно. Крайне редкое, специфическое. Такой состав используют только в ограниченной серии спецодежды. И, что самое главное. — Она развернулась к нему с торжествующей улыбкой, — на нём есть чёткий отпечаток пальца. Не полный, но фрагмент достаточно большой для идентификации!
Ваня оживился. Глаза его загорелись охотничьим азартом.
— Отлично! — Он быстро вернулся к своему компьютеру, подключил флешку со снимками, которые передала Оксана, и загрузил их в систему распознавания отпечатков. — Сейчас, сейчас… пусть программа проверит по всем базам.
На экране побежали строки, замелькали цифры и графики. Мощный процессор загудел, перебирая миллионы вариантов, сравнивая папиллярные узоры.
— Если этот человек хоть раз попадал в поле зрения полиции, если у него есть судимость, административка или он просто сдавал отпечатки для каких-либо структур — мы его найдём, — проговорил Ваня, не отрывая взгляда от экрана. — Осталось только подождать.
Оксана подошла и встала у него за спиной, положив руки ему на плечи. Они замерли вдвоём, глядя, как на экране одна за другой сменяются строчки поиска. В лаборатории повисло напряжённое ожидание. Где-то вдалеке гудели приборы, где-то тикали часы, отсчитывая секунды, которые могли стать решающими в этом деле.
Наконец программа издала короткий звуковой сигнал. На экране высветилось:
«СОВПАДЕНИЕ ОБНАРУЖЕНО».
Ваня и Оксана переглянулись. В их глазах читалось одно и то же: «Попался».
— Ну-ка, ну-ка. — Ваня кликнул мышкой, разворачивая досье. На экране появилась фотография мужчины, его данные, список судимостей и последнее известное место жительства. — Ого. Да у него богатая биография. Кражи, нанесение тяжких телесных… и последнее — пять лет назад, освободился условно-досрочно.
— Мотив? — спросила Оксана.
— Пока неясно. — Ваня уже набирал номер Рогозиной. — Но теперь есть с чего начинать танцевать. Галина Николаевна, это Ваня. У нас есть совпадение по отпечаткам. Скидываю данные вам на почту. Похоже, мы нашли нашего кандидата.
В трубке послышался короткий, но удовлетворённый вздох Галины.
— Жду. Молодцы, ребята. Завтра с утра начинаем прорабатывать эту нить.
Ваня отключился и посмотрел на Оксану. Та улыбалась, хотя глаза её слипались от усталости.
— Работаем дальше? — спросила она.
— Нет, — покачал головой Ваня. — На сегодня хватит. Завтра будет тяжёлый день. Поехали домой.
Они начали собираться, но в воздухе лаборатории уже витало то особое чувство, которое бывает только у следователей, напавших на след. Чувство близкой разгадки. Чувство, что справедливость скоро восторжествует.
***
В комнате отдыха ФЭС царила та особенная, расслабленная атмосфера, которая бывает только в редкие минуты затишья между напряжёнными делами. Мягкий свет настенных бра, удобные кресла, небольшой столик с кофемашиной и вечно пустой холодильник, который никто не удосуживался заполнить. Юля Соколова устроилась с максимальным комфортом, закинув ноги на соседний стул и откинувшись на спинку кресла. В руках — телефон, экран светится тёплым светом, и по выражению её лица, по лёгкой полуулыбке, блуждающей на губах, было понятно без слов: разговор явно приятный. Очень приятный.
— Ну хватит, Костя, — мурлыкала она в трубку, чуть растягивая слова. Глаза её хитро поблёскивали. — Ты серьёзно думаешь, что я поверю, будто ты не умеешь готовить? Я-то прекрасно помню нашу первую корпоративную вечеринку, когда ты притащил ту самую яичницу с беконом, и Майский чуть пальцы не откусил, пока ел. Твоя фирменная яичница давно легенда, не прибедняйся!
На другом конце провода Константин Лисицын — старший оперуполномоченный, гроза преступников и, как выяснилось, совсем не гроза в личном общении — довольно хмыкал и что-то шутил в ответ. Юля тихо смеялась, прикусывая губу, чтобы не рассмеяться слишком громко. Кто бы мог подумать ещё полгода назад, что эти двое, такие разные — она, собранная аналитик, он, прямой и резковатый опер — найдут общий язык? А теперь вот… Жизнь вообще умеет преподносить сюрпризы.
Дверь комнаты отдыха тихо приоткрылась, и внутрь скользнули две фигуры — Таня Белая и Рита Власова. Обе выглядели усталыми — под глазами залегли тени, волосы кое-где выбились из причёсок, — но на лицах читалось то особое удовлетворение, которое бывает только после хорошо выполненной работы. В руках у каждой были пухлые папки с бумагами.
— Мы вроде как официально выходные, — простонала Рита, скидывая туфли прямо у порога и босиком шлёпая к креслу, — но отчёты, как выяснилось, сами себя не напишут. А начальство само себя не проверит. И где справедливость?
— Справедливость там же, где и отпуск, — философски заметила Таня и с тяжёлым вздохом рухнула в соседнее кресло, закидывая ноги на пуфик. Папки она водрузила себе на колени, но открывать явно не спешила. — В параллельной вселенной.
Юля, заметив подруг, быстро свернула разговор:
— Кость, тут наши пришли, я перезвоню. Да, вечером обязательно. Целую. — Она нажала отбой и с заговорщицкой, чуть виноватой улыбкой повернулась к вошедшим. — Ой, девчонки, вы как вовремя! А я тут… ну, в общем, вы поняли.
— О, мы поняли, — протянула Рита, с интересом разглядывая подругу. — Судя по твоей физиономии, разговор был не с начальством и не по работе. Колись давай!
— Да погоди ты, — отмахнулась Юля, но улыбка её стала ещё шире. — Вы лучше скажите, как у вас самих дела? Как там ваши мужчины? Вы ж с работы почти не вылезаете, они ещё не разлюбили вас за это?
Таня мечтательно закатила глаза, откидывая голову на спинку кресла.
— Сергей… — выдохнула она с такой интонацией, что сразу стало понятно: разлюбить её там и не думали. — Он, конечно, иногда выводит меня своей резкостью. Ну ты знаешь, Майский — он такой: сначала рубанёт сплеча, а потом думает. Но… — Она помолчала, подбирая слова, — я без этого уже, кажется, не могу. Это часть его. И, знаете, дома он совсем другой. Мягкий, заботливый… Иногда даже слишком.
— Ой, не рассказывай! — подхватила Рита, и глаза её засветились тёплым светом. — Со Стёпой у нас вообще гармония наступила. Он хоть и упрямый, как сто ослов, если что в голову вобьёт, но дома… — Она мечтательно вздохнула. — Такой заботливый, что аж непривычно. Вчера, представляете, сам ужин приготовил, пока я с отчётами сидела. Сам! И даже ничего не сжёг!
Девушки дружно рассмеялись, представив могучего оперативника Степана у плиты.
Юля слушала подруг, и на душе у неё становилось тепло и спокойно. Она хитро усмехнулась, оглядела Таню и Риту и, не выдержав, решила тоже раскрыть карты.
— Ну, раз уж мы тут все такие откровенные… — начала она, делая театральную паузу. — Скажу и я. Только это между нами, девочки, ладно? Я встречаюсь с Лисицыным. С Костей.
Таня и Рита переглянулись. В их взглядах мелькнуло удивление, потом недоверие, а потом они одновременно прыснули со смеху, прикрывая рты ладонями.
— Ты шутишь! — выдохнула Рита, когда смогла говорить. — Юлька, ты серьёзно? С Лисицыным? С этим вечно бубнящим, вечно недовольным Лисицыным?
— Абсолютно серьёзно, — ответила Юля, и хотя старалась говорить строго, сама не смогла сдержать довольной улыбки. — Он не такой, каким кажется на работе. Дома он… другой. Заботливый, внимательный. И готовит, кстати, отлично.
— Не могу поверить! — Таня покачала головой, всё ещё улыбаясь. — Кто бы мог подумать, что наш суровый опер способен на такие нежности!
— Женщины вообще много на что способны, — философски заметила Юля. — Даже на то, чтобы разглядеть за суровой оболочкой нежную душу.
В этот момент дверь комнаты отдыха снова распахнулась — на этот раз без предупреждения, решительно и властно. На пороге стояли Галина Рогозина и Валя Антонова. Галя — с привычным холодным, оценивающим взглядом, Валя — чуть позади, с мягкой, понимающей улыбкой.
— Девочки, — голос Рогозиной прозвучал строго, но без излишней резкости, — тишина в эфире. Я понимаю, что у всех есть личная жизнь, и это замечательно. Но вы хоть отдаёте себе отчёт, что находитесь в стенах ФЭС? — Она обвела взглядом притихших сотрудниц. — Стены здесь, между прочим, действительно имеют уши. И глаза. И память. Не стоит обсуждать свои романы там, где любое слово может быть записано и использовано против вас. Или против ваших мужчин.
Женщины моментально осеклись. Таня выпрямилась в кресле, Рита поспешно натянула сброшенные туфли, Юля убрала телефон в карман. Но взгляд у каждой оставался довольным, чуть виноватым, но тёплым — ничто не могло испортить это ощущение маленького женского счастья.
— Ладно, — смягчилась Галя, видя их реакцию. — Хватит о личном. Вернёмся к делу, ради которого мы все здесь собрались. Юля, что у тебя по материалам?
Юля мгновенно переключилась, собравшись за секунду. Лицо её стало серьёзным, сосредоточенным — профессиональная маска упала на место.
— Я проанализировала кое-какие архивные данные и показания соседей, — начала она, вставая и подходя к столу, где лежали её рабочие папки. — Есть одна интересная деталь. Нужно копать глубже в прошлое Антонины Семёновны. Не в последние годы, а именно в то время, когда она ещё работала. У неё была должность в государственном архиве, доступ к закрытым документам. И, по словам одной из бывших коллег, с которой я успела связаться, у неё там были какие-то тёрки с одним из посетителей. Конфликт, который замять не удалось. Возможно, там и кроется ключ. Старая работа, знакомые, может быть, старые обиды или долги.
Галя внимательно слушала, кивая. Валя делала пометки в своём неизменном блокноте.
— Верно мыслишь, — одобрила Рогозина. — Прошлое часто возвращается, даже если его очень хорошо спрятать. Значит, так: Юля, ты берёшь на себя проработку этой версии. Поднимай все архивы, все связи Антонины Семёновны за последние двадцать-тридцать лет. Таня, Рита, ваши отчёты я заберу. — Она протянула руку, и девушки послушно передали папки. — Всё, девочки, по местам. Работаем. Времени у нас не так много, как хотелось бы.
Она взяла папки, мельком пролистала верхние страницы, удовлетворённо хмыкнула и уже твёрдым, решительным шагом направилась к выходу. Но у двери задержалась на секунду и обернулась.
— И ещё, — добавила она чуть тише, но так, чтобы все слышали. — Личные разговоры — за пределами здания. Здесь мы только работаем. Всем ясно?
— Так точно, — хором ответили девушки, пряча улыбки.
Галя коротко кивнула и вышла. Валя задержалась на пороге, подмигнула им и прошептала:
— Не переживайте, она просто за нас волнуется. Работа у нас такая — опасная. А вы у неё — как дочки. — И выскользнула следом.
В коридоре Рогозина ускорила шаг, направляясь к допросным. Сергей Майский, судя по докладу дежурного, уже привёз первых подозреваемых — тех, кто попадал в поле зрения по оперативным данным. Дело, которое началось со страшной находки в обычной квартире, начинало разворачиваться по-настоящему. Паутина тянулась всё дальше, захватывая новые нити, и Галя чувствовала: скоро они доберутся до центра. До того, кто поднял руку на беззащитную женщину.
Впереди были долгие часы допросов, анализа улик, сопоставления фактов. Но Галя знала одно: они найдут убийцу. Чего бы это ни стоило.
Продолжение следует…