Часть 3
Сергей шёл по коридору медленным, тяжёлым шагом, словно ноги налились свинцом. Он старался не смотреть по сторонам, но периферическое зрение всё равно выхватывало белоснежные стены, идеально ровные, без единой трещинки, без намёка на жизнь. Стены здесь казались стерильными, как в операционной, и от этого ещё более чужими, враждебными. Каждый его шаг гулким эхом отдавался в висках, пульсируя болью где-то в затылке. Он знал, что впереди — морг. Знал, что сейчас, через несколько секунд, ему придётся увидеть то, чего ни один человек никогда не хочет видеть, глядя на близких.
— Вы готовы? — спокойно, даже буднично спросила Рогозина, остановившись у массивной металлической двери без таблички. Её рука уже лежала на холодной ручке.
Сергей сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле, словно он неделю не пил воды.
— Если это вообще возможно — быть готовым к такому, — хрипло, срывающимся голосом ответил он, сам не узнавая собственного звучания. — То нет. Но я должен.
Рогозина коротко кивнула и толкнула дверь.
Внутри воздух был ледяным — казалось, он обжигал лёгкие при каждом вдохе. Пахло формалином, хлоркой и ещё чем-то неуловимо сладковатым, тошнотворным, от чего к горлу подкатила дурнота. В глаза ударил яркий, беспощадный свет ламп, выбеливавший всё вокруг. Металлические столы рядами уходили вглубь помещения, над ними хирургически точно были расположены софиты, рядом аккуратно, почти эстетично, были разложены инструменты, поблёскивающие сталью. У одного из столов уже стояла Валя Антонова в стерильном халате, перчатках и маске — собранная, готовая, как солдат перед боем.
— Валя, покажи тело, — приказала Рогозина, и голос её в этом стерильном пространстве прозвучал особенно твёрдо, даже жёстко, перекрывая нарастающий гул в ушах Сергея.
Валя молча кивнула. Её руки, затянутые в синюю резину, потянулись к краю белой простыни, укрывавшей тело. Движение было медленным, почти торжественным, и каждая секунда этой паузы растягивалась для Сергея в бесконечность.
Она откинула ткань.
Сергей посмотрел — и в тот же миг почувствовал, как вся кровь отхлынула от лица, оставляя после себя ледяную пустоту. Земля ушла из-под ног. Перед ним на холодном металлическом столе лежала Антонина Семёновна. Её лицо, ещё недавно такое живое, с морщинками вокруг глаз, с привычной полуулыбкой, теперь было бледным, восковым, совершенно чужим. Глаза закрыты, губы сомкнуты. А на груди и животе, на области, которая при жизни была тёплой и живой, теперь зияли страшные, рваные раны, обработанные и зашитые грубыми нитками — следы работы патологоанатома. Вблизи они выглядели ещё более чудовищно, чем можно было представить.
— Это… она, — с трудом выдавил Сергей, и голос его сорвался на хриплый шёпот. Горло сдавило спазмом. — Это Антонина Семёновна… моя… моя тёща. Мама… мама Люды…
Он схватился за край холодного металлического стола побелевшими пальцами, потому что ноги внезапно перестали держать. В глазах потемнело, мир сузился до одной точки — до этого страшного, неподвижного лица. В груди всё сжалось в тугой, болезненный ком, и в голове билась только одна безумная, отчаянная мысль, пульсирующая молотом:
— «Этого не может быть. Это не она. Это какая-то ошибка. Сейчас она откроет глаза и улыбнётся…»
Но она не открывала. И не улыбалась.
— Примите наши искренние соболезнования, Сергей Алексеевич, — тихо, почти неслышно произнесла Рогозина, делая шаг к нему. В её голосе впервые за всё время проскользнули человеческие нотки. — Я понимаю, как это тяжело. Но я обязана сообщить вам официально: предварительная экспертиза подтверждает, что смерть наступила в результате насильственных действий. Антонина Семёновна была убита. Сейчас возбуждено уголовное дело, и мы сделаем всё возможное, чтобы найти виновного.
Слова падали на Сергея, как тяжёлые камни. «Убита». Это слово, такое чужое, газетное, вдруг обрело плоть и кровь, врезалось в сознание, разрывая последние ниточки, удерживающие его на краю пропасти. Он закрыл глаза, пытаясь удержать равновесие, но тело не слушалось. Его качнуло, и дежурный, стоявший рядом, мгновенно подхватил его под руку, не давая упасть.
— Пройдёмте, — твёрдо сказал сотрудник, увлекая Сергея к выходу из ледяного помещения.
В коридоре он помог ему присесть на жёсткую пластиковую скамейку, встроенную в стену. Сергей тяжело дышал, хватая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Перед глазами всё плыло, стены коридора то сжимались, то расширялись. Он провёл дрожащей рукой по лицу, стирая холодный, липкий пот, выступивший на лбу.
Рогозина вышла следом и остановилась напротив, терпеливо ожидая, когда он сможет говорить. Её профессиональный опыт подсказывал: сейчас главное — дать человеку время, не давить, но и не уходить, быть рядом, когда он будет готов.
Прошло несколько минут, прежде чем Сергей смог поднять на неё глаза. Взгляд его был мутным, потерянным, но в нём уже теплилась искра — искра желания найти ответы.
— Скажите, — начала Рогозина, присаживаясь рядом на корточки, чтобы быть на одном уровне с ним, и понижая голос почти до шёпота, — сейчас это может быть трудно, но мне нужна ваша помощь. Подумайте. Были ли у вашей тёщи враги? Люди, с которыми у неё могли быть серьёзные конфликты? Кто-то, кто мог желать ей зла? Соседи, знакомые, дальние родственники?
Сергей провёл рукой по лицу ещё раз, словно пытаясь стереть с него пепел и собраться с мыслями. Говорить было тяжело, каждое слово давалось с усилием.
— Нет… — произнёс он хрипло, покачивая головой. — По крайней мере, я ничего такого не знаю. Она… она была обычной пенсионеркой. Жила тихо, ни с кем не ссорилась. Мы, бывало, спорили, конечно, как все… из-за воспитания девочек, из-за быта. — Он горько усмехнулся. — Но это же семья. Мы всегда находили компромисс. А в последнее время… — голос его дрогнул, — в последнее время у нас отношения даже наладились. Она очень помогала с девочками, особенно с младшей. Пуговка её обожала. Враги? — Он снова покачал головой, уже более уверенно. — Нет. Я таких не знаю. Совсем.
Галя внимательно смотрела на него, профессионально отмечая каждое слово, каждую интонацию, каждую микромимику. Ложью здесь и не пахло — только боль и растерянность.
— Хорошо, — кивнула она. — Тогда у меня к вам ещё один вопрос, Сергей Алексеевич. Чисто формальный, но необходимый для полноты расследования. Чтобы исключить все возможные варианты, в том числе и самые маловероятные, нам нужно будет взять образцы биоматериала у вас и у ваших детей. Кровь и потожировые следы. Это стандартная процедура в таких делах, поверьте. Для сравнительного анализа. Чтобы отмести случайное и сосредоточиться на главном.
Сергей поднял на неё глаза. В них не было ни тени возмущения или подозрения — только усталое согласие человека, который уже перешагнул черту и готов на всё.
— Конечно, — сказал он тихо, но твёрдо. — Делайте, что нужно. Всё, что угодно. Лишь бы найти… лишь бы вы узнали, кто это сделал. Они же там, — он кивнул в сторону переговорной, где остались дочери, — они ждут. Им нужна правда. Им нужна справедливость. Пусть берут что хотят.
В этот момент он понял окончательно и бесповоротно: всё, что можно, всё, что у него есть, он отдаст, лишь бы тот, кто поднял руку на его тёщу, на бабушку его детей, понёс наказание.
***
После того как Сергей, пошатываясь, вернулся к девочкам, а дверь переговорной вновь закрылась, отделяя семью от страшной реальности коридоров ФЭС, полковник Рогозина достала телефон. Экран осветил её сосредоточенное лицо.
— Лаборатория? Это Рогозина. — Голос её вновь обрёл привычную деловую твёрдость. — Нужно взять образцы у членов семьи Васнецовых. У отца мы уже взяли, сейчас подойдут дети. Ваня, займись этим лично. И Валю попроси помочь. Потожировые следы и кровь — всё по стандартному протоколу. Аккуратно, но быстро. И проследи, чтобы процедура прошла максимально щадяще для подростков. Они и так на пределе.
Она убрала телефон в карман и на мгновение задержалась взглядом на двери, за которой осталась семья, только что потерявшая близкого человека. В её глазах мелькнуло что-то похожее на тень сочувствия, но тут же исчезло, сменившись привычной сосредоточенностью. Работа есть работа. А убийца должен быть найден.
***
Через несколько минут тягостного ожидания дверь переговорной с тихим шипением открылась, и в комнату вошли двое. Первым — высокий, невозмутимый, с идеально прямой осанкой Иван Тихонов, руководитель компьютерного отдела ФЭС и гениальный хакер, которого побаивались даже в высших эшелонах власти. В руках он нёс компактный чемоданчик из чёрного алюминия, который выглядел так, будто внутри могло храниться что угодно — от секретных документов до оружия. За ним следовала Валя Антонова, всё ещё в стерильном белом халате, который она даже не успела снять после работы в морге. От неё всё ещё веяло тем особенным холодом, который въедается в одежду после многочасового пребывания в прозекторской.
— Добрый день, — сказала Валя, стараясь придать голосу максимально мягкое, успокаивающее звучание. Она понимала, что эти девочки только что пережили кошмар, и сейчас любое резкое движение или слово могли сломать хрупкое равновесие. — Мы должны взять у вас образцы для анализа. Это стандартная процедура, необходимая для расследования. Ничего страшного — немного крови из пальца и мазок со щеки для выделения ДНК.
— Слюна? — переспросила Женя, наклоняя голову и с любопытством разглядывая Ванин чемоданчик. Её природная живость брала верх над страхом. — Типа, как в школе на пробу берут, когда проверяют, кто яблоко не помыл?
— Почти, — улыбнулась Валя, оценив попытку девочки разрядить обстановку. — Только без яблок. И гораздо точнее.
Процедуру решили начать с Галины Сергеевны — как с самой старшей и, судя по всему, самой собранной. Она села на стул с идеально прямой спиной, положила руку на стол и с каким-то даже профессиональным интересом наблюдала за каждым движением Вани. Тот работал быстро, чётко, без лишних слов — прокол, забор крови, ватка, пластырь, затем стерильная палочка для мазка. Галина Сергеевна даже не моргнула.
— Интересно, — сказала она задумчиво, когда Ваня упаковывал пробирку. — А вы потом эти образцы шифруете? Чтобы исключить подмену? У вас же наверняка есть система кодирования, да?
Ваня коротко взглянул на неё, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.
— Есть, — коротко ответил он. — Не переживайте, всё под контролем.
Затем настала очередь Жени. Она сначала поморщилась, когда Ваня протёр палец спиртом, но потом, когда боль оказалась не такой уж сильной, оживилась и принялась засыпать специалиста вопросами, как из пулемёта:
— А если результаты перепутают с чьими-то другими? А как вы вообще храните ДНК — в холодильнике или в жидком азоте, как в фильмах про заморозку? А долго ждать результатов? А можно потом посмотреть на свою ДНК в микроскоп?
Ваня терпеливо, но односложно отвечал, не отвлекаясь от работы. Женя, кажется, была разочарована его немногословностью, но любопытство всё равно брало верх.
Даша подошла к столу молча, с каменным, непроницаемым лицом, словно происходящее её совершенно не касалось. Она села, протянула руку, не глядя на Ваню, и замерла статуей. Ни звука, ни вздоха, ни намёка на эмоции — только когда игла коснулась пальца, она слегка дёрнула бровью, но тут же взяла себя в руки. Казалось, она мысленно находится где-то далеко, в другом мире, куда никому из присутствующих нет входа.
А вот Маша… Маша села напротив Вани и буквально прикипела к нему взглядом. Её глаза заблестели, на губах заиграла та самая игривая улыбка, которая обычно безотказно действовала на мальчиков в школе. Пока Ваня готовил шприц и пробирку, она наклонилась ближе, поправила волосы, откинув их за плечо, и томным голосом спросила:
— А вы всегда такой серьёзный, или только при исполнении? Скучно же, наверное, целыми днями в лаборатории сидеть? Чем вы занимаетесь вечером?
Ваня даже не поднял глаз. Его руки продолжали работать с механической точностью.
— Работаю, — ответил он ровно, без тени эмоций.
— Ой, ну круглые сутки работать нельзя! — не унималась Маша, подаваясь корпусом вперёд. — А после работы? Может, выбираетесь куда-то? В кафе, в кино? Я слышала, тут недалеко открылся новый ресторан… очень атмосферный.
Ваня наконец поднял на неё глаза. Взгляд его был спокойным, даже холодным, но в глубине мелькнула едва уловимая ирония.
— Я занят, — отрезал он и, не давая Маше продолжить, аккуратно, но быстро взял кровь. Маша даже охнуть не успела, как палец уже был заклеен пластырем. Затем последовала просьба открыть рот для мазка. Маша послушно открыла, но при этом продолжала строить глазки, словно надеясь, что её обаяние пробьёт эту броню.
Валю, наблюдавшую за этой сценой со стороны, это откровенно забавляло. Она едва сдерживала улыбку, пряча её за профессиональной маской. Но Ваня оставался непроницаемым, как скала. Он прекрасно знал, что после смены его ждёт уютный вечер дома, тёплый ужин и Оксана Амелина — девушка, с которой они уже давно встречались и даже строили серьёзные планы на будущее. Их отношения были тайной для посторонних, но внутри команды ФЭС об этом знали все — и тихо радовались за коллег, обсуждая в узком кругу, что подарить молодым на годовщину или где лучше отпраздновать день рождения.
Закончив процедуру, Ваня быстро и аккуратно упаковал инструменты, пробирки и палочки в чемоданчик, щёлкнул замками и поднялся.
— Всё, — сказал он сухо. — Спасибо за сотрудничество. Результаты будут готовы в ближайшее время.
Маша только вздохнула, провожая его разочарованным взглядом, а Женя, едва дверь за Ваней и Валей закрылась, тихо хихикнула и толкнула сестру локтем:
— Кажется, кое-кто только что безнадёжно влюбился. Прямо с первого взгляда и первого укола!
Маша фыркнула, демонстративно закатив глаза, но предательский румянец залил её щёки, и скрыть это было невозможно.
— Заткнись, — буркнула она, отворачиваясь. — Ничего такого не было. Просто… просто он интересный.
— Ага, интересный, как кусок льда, — хмыкнула Женя, но тут же осеклась, потому что дверь снова открылась.
В переговорную вошли Галина Рогозина и Сергей Алексеевич. Лицо Сергея было пепельно-серым, под глазами залегли глубокие тени, но он старался держаться прямо, не показывать дочерям, как тяжело ему дался этот час. Девочки тут же поднялись со своих мест, словно по команде. Маша, забыв о своём недавнем флирте, кинулась к отцу и обвила его руками, уткнувшись лицом в грудь. Женя подбежала следом и заговорила быстро-быстро, перескакивая с темы на тему, лишь бы заполнить тишину словами:
— Пап, у нас тут кровь брали! И слюну! Как в школе, только страшнее! А этот дядька такой серьёзный, даже не улыбнулся ни разу! А Маша ему глазки строила, представляешь?!
Галина Сергеевна, сохраняя внешнее спокойствие, шагнула к полковнику Рогозиной, явно намереваясь задать свои бесконечные вопросы, но Сергей поднял руку, останавливая этот поток.
— Тихо, девочки, — голос его звучал устало, но твёрдо. — Всё потом. Сейчас…
Он не успел договорить.
Где-то в коридоре, за закрытой дверью, вдруг раздались громкие, стремительные шаги — цоканье каблуков по кафелю, приближающееся с каждой секундой. А следом — возмущённый, пронзительный женский голос, в котором слышались истерические нотки:
— Я имею полное право быть здесь! Это моя семья! Уберите руки! Я сказала — пропустите меня немедленно!
Дверь в переговорную с грохотом распахнулась, ударившись о стену, и в помещение буквально ворвалась женщина. Тёмные волосы растрепаны, строгое чёрное пальто нараспашку, лицо бледное, почти белое, а глаза горят лихорадочным огнём — то ли от страха, то ли от отчаяния, то ли от гнева.
Сергей Алексеевич застыл, как громом поражённый. Сердце его пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, бешено, с перебоями. Он смотрел на неё и не верил собственным глазам. Этого не могло быть. Этого просто не могло быть.
— Люда?.. — прошептал он одними губами, беззвучно. Голос отказал.
В переговорной повисла мёртвая, абсолютная тишина. Казалось, даже воздух перестал двигаться. Даже камеры наблюдения в углах, казалось, замерли в изумлении. Девочки тоже застыли, превратившись в статуи. Маша, только что прижимавшаяся к отцу, медленно отстранилась и уставилась на вошедшую. Женя замерла с открытым ртом, забыв, что хотела сказать. Даже Галина Сергеевна, всегда готовая к любым неожиданностям, потеряла дар речи. И даже Даша, обычно безучастная ко всему, резко вскинула голову и впилась взглядом в женщину у двери.
— Мама?! — вырвалось одновременно у Маши и Жени. Два голоса слились в один — в нём смешались шок, неверие и какая-то отчаянная, болезненная надежда.
Это была она. Людмила Сергеевна Васнецова. Та самая женщина, которая год назад, собрав вещи, хлопнула дверью и исчезла из их жизни, оставив после себя только пустоту, боль и миллион вопросов без ответов. Та, чьё имя в семье старались не произносить вслух. Та, чьё отсутствие стало привычной, но незаживающей раной.
Сергей чувствовал, как внутри всё смешалось в адский коктейль: злость, кипевшая долгие месяцы, растерянность перед неожиданным появлением, недоумение — зачем? почему именно сейчас? — и где-то глубоко, на самом дне, едва различимая искра… боли? Тоски? Надежды? Он не мог разобрать. Он не знал, что чувствовать. Он вообще не знал, как реагировать.
Людмила стояла перед ними — живая, настоящая, из плоти и крови. Казалось, время повернуло вспять, и они снова в той самой квартире, где год назад разбилась их семья.
— Что ты здесь делаешь? — наконец выдавил Сергей. Голос его звучал хрипло, глухо, будто сквозь слой ваты. — Как… как ты узнала? Зачем ты приехала?
Людмила перевела дыхание. Её взгляд скользнул по лицу мужа, потом по девочкам — по каждой по очереди. Задержался на Маше, на Жене, на Галине Сергеевне, на маленькой Пуговке, которая испуганно жала к старшей сестре. Её губы дрожали, в глазах блестели слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать, но в них же светилось какое-то отчаянное, почти безумное упрямство.
— Я приехала… — голос её сорвался, она сглотнула и продолжила громче, твёрже, — потому что это касается и меня. Я имею право знать. Имею право быть здесь. Антонина Семёновна… она была моей матерью. Как вы могли не позвонить мне? Как вы могли скрывать? Я узнала случайно, от соседей!
В её голосе звучала обида, боль и вызов.
Сергей молчал. Он смотрел на неё и не знал, что сказать. Правда была слишком сложной, слишком запутанной. А за спиной Людмилы, в дверях переговорной, уже маячили силуэты сотрудников ФЭС, готовых в любой момент вмешаться, если ситуация выйдет из-под контроля.
Напряжение в комнате достигло предела. Казалось, ещё секунда — и оно разорвёт стены.
Продолжение следует…