Часть 2
Подъезд дома Васнецовых в одночасье превратился в съёмочную площадку мрачного детектива. Привычная тишина лестничной клетки взорвалась непривычной суетой: люди в тёмной форме с нашивками ФЭС сновали туда-сюда, по рациям трещали обрывки переговоров, а вспышки фотокамер выхватывали из полумрака лестницы жутковатые тени. У дверей квартиры Антонины Семёновны замерли двое полицейских с каменными лицами, готовые пресечь любую попытку проникновения. Внутри уже кипела работа команды Федеральной экспертной службы.
Сергей Майский, высокий, собранный, с цепким взглядом человека, привыкшего замечать то, что другие предпочли бы не видеть, медленно перемещался по комнате. Каждое его движение было выверенным, почти хирургически точным. Рядом неотступно следовала Юля Соколова — девушка с острым умом и фотореактивной памятью. Её пальцы ловко бегали по экрану планшета, фиксируя каждую находку, каждый подозрительный предмет, каждую мельчайшую деталь, которая обывателю показалась бы мусором.
— Смотри сюда, — голос Майского прозвучал приглушённо, но в нём чувствовалась стальная уверенность. Он указал подбородком на потёртый коврик у входа на кухню. — Видишь этот след? Отпечаток подошвы. Грязный, чёткий. И главное — его не затоптали, не смазали. Словно его вообще не заметили. Хотя он, чёрт возьми, прямо перед входом.
Юля присела на корточки, подсвечивая фонариком. Её глаза сузились.
— Рисунок протектора нестандартный. Какой-то специфический ботинок, не масс-маркет. Сделаем снимок и слепок, пусть Ваня пробьёт по базам.
— А это уже интереснее. — Майский кивнул на ножку старого деревянного стула, стоящего у стены. Юля проследила за его взглядом и тут же заметила то, что он уже увидел: крошечный обрывок ткани, зацепившийся за шероховатость дерева. Тёмный, почти чёрный лоскуток, похожий на нитку от одежды.
— Есть контакт, — тихо сказала Юля, аккуратно, пинцетом из криминалистического чемоданчика, снимая улику и помещая её в стерильный пакет. — Преступник явно торопился, раз не заметил, что оставил здесь часть себя. Передадим это Оксане в лабораторию. Пусть прогонят ДНК, волокна, всё, что смогут вытянуть.
— Угу. — Майский обвёл взглядом комнату, пытаясь сложить разрозненные детали в единую картину. — Это дело, Юля, с первой минуты выглядит непростым. Очень непростым. Чувствую, тут не банальное ограбление.
Тем временем за стеной, в квартире Васнецовых, царила совсем иная атмосфера — атмосфера ледяного, вязкого ужаса, который только начинал осознаваться. Девочек по очереди опрашивал хмурый сотрудник в штатском, но с жёстким взглядом оперативника.
Маша, сидя на краешке дивана и комкая в руках край футболки, дрожащим, срывающимся голосом в сотый раз повторяла одну и ту же историю: как пошла за средством для стёкол, как толкнула дверь, как увидела… Она то и дело замолкала, сглатывая подступившие к горлу слёзы, и украдкой вытирала глаза тыльной стороной ладони, размазывая остатки туши.
Женя, стоявшая рядом с ней, старалась держаться ровнее, но её выдавали руки — она нервно теребила край худи, то закручивала его в жгут, то расправляла. Она то и дело вставляла детали: про крик, про то, как они бежали, про то, как Галина Сергеевна звонила папе.
И тут произошло неожиданное. Даша, которая обычно предпочитала отмалчиваться и прятаться за маской безразличия, вдруг резко подалась вперёд и перебила сестру на полуслове:
— А вы спросите, когда бабушку в последний раз видели живой?! — голос её звенел, в нём слышались истерические нотки. — Спросите, кто к ней приходил? Почему дверь была не заперта?! Она всегда закрывала! Всегда!
Оперативник удивлённо поднял бровь, но записал и это. Галина Сергеевна, шестнадцатилетняя дочь Сергея, держалась увереннее всех — возможно, потому что привыкла брать на себя ответственность. Она стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди, и внимательно слушала. Но и её выдавал взгляд, то и дело устремлявшийся в сторону стены, за которой работали криминалисты. В этом взгляде читалось неверие, смешанное с отчаянной попыткой осознать: бабушки больше нет. Той самой бабушки, которая ещё утром командовала уборкой с блокнотом в руках.
Наконец опрос закончился. Сотрудник поднялся, сухо кивнул и бросил на прощание:
— Вам нужно оставаться в своей квартире. Входить в помещение смежной квартиры категорически запрещено. Это место преступления. Все дополнительные вопросы зададим позже, когда обработаем первичные данные. Никуда не уезжайте.
Дверь за ним захлопнулась, и в квартире повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Первое, с чем им предстояло столкнуться — это Пуговка. Младшая сестрёнка, которая всё это время сидела в углу комнаты, обняв плюшевого зайца, и испуганно хлопала глазами на бегающих взрослых. Увидев, что старшие наконец освободились, она вскочила, подбежала к Жене и дёрнула её за руку.
— Женя! — голосок Пуговки звенел тревогой. — Где бабушка? Почему там много дядей? Почему все бегают и кричат? Она заболела? А почему вы все грустные?
Маша, стоявшая рядом, стиснула зубы так, что на скулах заходили желваки. Она не знала, что сказать этой малышке, как объяснить то, чего сама не могла принять. Женя нервно прикусила губу, почувствовав солоноватый привкус крови, и отвела глаза в сторону. Даша резко отвернулась к окну, вцепившись руками в подоконник так, что побелели костяшки. Её плечи мелко вздрагивали.
Только Галина Сергеевна, которой было всего шестнадцать, но которая сейчас чувствовала себя невероятно взрослой и страшно ответственной за всех, глубоко вздохнула, присела перед Пуговкой на корточки и взяла её за руки.
— Солнышко, — сказала она тихо, но твёрдо, глядя малышке прямо в глаза. — С бабушкой случилась… беда. Плохая беда. Сейчас там работают очень серьёзные дяди и тёти, которые помогают тем, у кого случилась беда. Им нельзя мешать. А мы… — она оглянулась на сестёр и продолжила чуть громче, — мы должны быть вместе. Мы должны держаться друг за друга. И быть рядом с тобой. Потому что мы — семья. Хорошо?
Пуговка, кажется, не до конца поняла смысл сказанного, но кивнула, прижимаясь к Галине Сергеевне. Ей стало немного спокойнее, потому что старшая сестра говорила уверенно, а значит, всё будет хорошо.
Квартира снова наполнилась тишиной. Но это была не та спокойная, уютная тишина субботнего утра. Это была тишина ожидания, тревоги и боли. За стеной, едва слышно, продолжали работать люди в форме, щёлкали затворы камер, шуршали пакеты для улик. И каждая секунда их расследования могла стать решающей. Каждая секунда приближала их — или отдаляла — от разгадки того, что же на самом деле произошло с Антониной Семёновной. Их бабушкой.
***
Сергей Васнецов буквально влетел в подъезд, перескакивая через три ступеньки, рискуя сорваться и полететь вниз. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели от быстрого бега, но он не чувствовал ничего, кроме ледяной пустоты внутри. В глазах — дикая смесь растерянности, страха и отчаянного неверия в реальность происходящего.
— «Этого не может быть, этого просто не может быть», — пульсировала в голове единственная мысль, заглушая стук каблуков по бетонным ступеням.
Он проскочил коридор и резко затормозил у двери, где замерли двое сотрудников в форме. Их каменные лица, казалось, охраняли вход в иной мир — мир, куда обычным людям вход воспрещён.
— Я… я отец девочек, — выдохнул Сергей, дрожащими руками вытаскивая паспорт и размахивая им перед полицейским, словно это был пропуск в реальность. — Мне позвонила дочь, Галина, сказала… сказала, что мама моей жены… что Антонина Семёновна… — слова застревали в горле, царапая его изнутри, — что она мертва. Что здесь ФЭС. Где она? Что с ней? Что произошло?
Из-за двери бесшумно выскользнула Юля Соколова. Её лицо сохраняло профессиональную невозмутимость, но в глубине глаз мелькнула тень сочувствия — та особая тень, которая появляется у людей, чья работа каждый день сталкиваться с чужим горем.
— Сергей Васнецов? — уточнила она, хотя и так знала ответ. — Пройдёмте.
Она отвела его чуть в сторону, подальше от двери, за которой продолжала работать криминалистическая группа. Голос Юли звучал деловито, строго, но в нём проскальзывали мягкие нотки — она понимала, что сейчас каждое слово может ранить сильнее ножа.
— Мы провели первичный осмотр места происшествия, — начала она, глядя Сергею прямо в глаза. — Предварительные данные таковы: это убийство. На теле Антонины Семёновны обнаружены множественные ножевые ранения в области живота. Следов борьбы почти нет, что может указывать на внезапность нападения или на то, что жертва знала нападавшего.
Сергей словно окаменел. Он открыл рот, пытаясь что-то сказать, но слова застряли где-то глубоко в горле, превратившись в колючий ком. Мир перед глазами поплыл, будто стены и потолок тесного подъезда начали медленно, неумолимо давить со всех сторон, сжимая его в тиски. Он почувствовал, как подкашиваются ноги, и инстинктивно прижался спиной к холодной стене, пытаясь вдохнуть. Но воздух не слушался — он входил в лёгкие мелкими, рваными глотками, не принося облегчения.
— Нет… — только и смог выдавить он. Голос был чужим, хриплым, будто не его. — Нет… этого просто не может быть… Мы только утром разговаривали… Она… она смеялась… Она план уборки составляла! — последние слова сорвались на крик, в котором слышалась такая отчаянная боль, что Юля на мгновение отвела взгляд.
Она дала ему несколько секунд, чтобы перевести дыхание, а затем продолжила, чуть мягче, но по-прежнему твёрдо:
— Сергей, мне очень жаль. Правда. Но сейчас вам нужно собраться. Вам придётся приехать в главный офис ФЭС. Мы обязаны провести официальную процедуру опознания. К сожалению, кроме вас, сделать это некому. Девочки были свидетелями, но они несовершеннолетние, и подвергать их такому стрессу… — Она покачала головой. — Вы — их отец. И единственный близкий родственник, который сейчас может это сделать.
Сергей молча кивнул. Само это решение — согласиться увидеть мёртвое тело женщины, которая ещё утром была живой, — далось ему непомерно тяжело. Каждая клетка тела кричала: «Нет! Не хочу! Не могу!» Но где-то глубоко внутри, под слоем боли и шока, зажёгся крошечный огонёк ответственности. За девочек. За семью. За то, чтобы правда была найдена.
Он обернулся. На лестничной площадке, тесно прижавшись друг к другу, стояли его дочери. Маша, Даша, Женя и Галина Сергеевна — шестнадцатилетняя девочка, которая всего час назад командовала уборкой, а сейчас сжимала руки младших сестёр, словно пытаясь передать им часть своей силы. Их лица были испуганными, бледными, с красными от слёз глазами, но в них читалась непоколебимая решимость. Они ждали его. Они верили ему.
— Папа, — первой заговорила Маша. Голос её дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Мы поедем с тобой. Куда бы ты ни пошёл.
— Нет, — резко ответил Сергей, но голос предательски дрогнул, сорвавшись на хрип. — Это не место для вас. Это… это слишком. Вы останетесь здесь.
— Пап, мы тебя не отпустим одного, — неожиданно твёрдо заявила Даша. Та самая Даша, которая обычно пряталась в капюшон и отмалчивалась. Сейчас она стояла, расправив плечи, и смотрела отцу прямо в глаза, хотя в них блестели слёзы, которые она изо всех сил пыталась сдержать. — Ты не должен проходить через это один. Мы — семья.
— Папа, — тихо добавила Женя, делая шаг вперёд и беря его за руку. Её ладонь была холодной и влажной, но прикосновение оказалось таким родным, таким нужным. — Ты же сам всегда говорил: семья держится вместе. Всегда. Что бы ни случилось. Помнишь? Ты нас так учил.
Сергей закрыл глаза. По щеке скатилась одинокая слеза, которую он даже не попытался стереть. Он понимал: сейчас им всем страшно одинаково. Каждая из них переживает свой личный кошмар. Отказать им — значит сломать то хрупкое равновесие, которое пока ещё удерживало девочек от полного погружения в истерику и отчаяние. Значит, оставить их наедине со своим страхом, пока он сам будет тонуть в своём.
Юля, наблюдавшая эту сцену со стороны, едва заметно кивнула Сергею. В её глазах читалось одобрение.
— Возьмите их с собой, — тихо сказала она. — Но при одном условии: на территории ФЭС они будут беспрекословно выполнять все указания сотрудников. Не задавать лишних вопросов, не пытаться прорваться туда, куда нельзя. Это для их же безопасности.
Сергей глубоко вздохнул, чувствуя, как вместе с воздухом в лёгкие входит какая-то новая, тяжёлая решимость. Он открыл глаза и посмотрел на дочерей. Пять пар глаз смотрели на него в ответ с надеждой, страхом и любовью.
— Хорошо, — сказал он тихо, но твёрдо. — Собирайтесь. Поедем вместе.
В этот момент Пуговка, которая всё это время молча стояла, вцепившись в руку Галины Сергеевны, вдруг дёрнулась и громко спросила:
— А бабушка поедет с нами? Она же тоже наша семья!
Повисла гнетущая, тяжёлая тишина. Маша всхлипнула и закрыла лицо руками. Женя отвернулась, кусая губы. Даша судорожно сглотнула, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания. А Галина Сергеевна медленно опустилась на корточки перед малышкой, обняла её и прошептала что-то на ухо, гладя по голове.
Сергей смотрел на них — на своих девочек, на свою семью, которую только что разорвало на части одним ударом ножа в чьей-то безумной руке. За дверью квартиры всё ещё продолжала работать криминалистическая группа, вспышки фотоаппаратов выхватывали из темноты фрагменты чужой, оборванной жизни. И в этот момент, стоя в тесном подъезде среди чужих людей в форме, семья Васнецовых впервые по-настоящему, каждой клеточкой осознала: их жизнь уже никогда не будет прежней. Никогда.
***
Холодный, стерильный воздух морга встречал всякого, кто переступал этот порог, привычным, въедающимся в ноздри запахом антисептика, металла и ещё чего-то неуловимого, от чего по коже невольно бежали мурашки. Этот запах пропитывал одежду, оседал на губах горьковатым привкусом и напоминал о том, что здесь, за этими стенами, смерть стала просто работой.
Галина Рогозина вошла внутрь уверенным, твёрдым шагом, который выдавал в ней человека, привыкшего к этому месту. Но сегодня даже её, видавшую виды эксперта, слегка передёргивало от мысли, что сейчас предстоит. У стола, залитого ярким светом ламп, уже стояла её подруга и коллега — Валя Антонова. Сосредоточенная, с тёмными кругами под глазами, выдающими бессонную ночь, но всё та же чёткая, выверенная в каждом движении. Валя аккуратно раскладывала инструменты, её пальцы двигались автоматически, наработанной годами привычкой.
— Ну что? — тихо спросила Галя, хотя ответ уже давно читался в усталых, покрасневших глазах Вали. Вопрос был скорее ритуальным, необходимым мостиком между человеческим сочувствием и профессиональной необходимостью.
Валя медленно сняла резиновые перчатки, с характерным щелчком отбросив их в урну для биологических отходов. Она говорила сухим, отточенным профессиональным тоном, за которым пыталась спрятать эмоции — это был единственный способ выжить в их работе.
— Вскрытие проведено. Протокол готов. Причина смерти — множественные колото-резаные ранения в области живота. — Валя на мгновение замолчала, будто собираясь с силами. — Смерть наступила приблизительно около десяти вечера. Судя по характеру ран, ударов было не меньше четырёх-пяти. Все нанесены с большой силой, с хаотичной траекторией. Убийца не просто хотел убить, он действовал быстро, импульсивно и… — Она запнулась, подбирая слово, — грубо. Можно сказать, с яростью. Ни одного защитного ранения на руках жертвы, что странно. Либо она совсем не ожидала нападения, либо знала убийцу и доверяла ему.
Галя молча кивнула, переваривая информацию. Перед её мысленным взором на мгновение возникла картинка: пожилая женщина, ещё утром живая, планирующая уборку с внучками, а вечером… Она тряхнула головой, отгоняя ненужные сейчас образы.
— Понятно. — Голос её прозвучал глухо. — Скоро привезут семью на опознание. Отец девочек — Сергей Васнецов. Это они нашли тело. Девочки, его дочери, нашли свою бабушку.
Валя, мывшая руки под струёй ледяной воды, резко обернулась, в её глазах мелькнул неподдельный ужас.
— Подожди-ка. Я ослышалась? Ты сказала «они»? Во множественном числе? — Она выключила воду и, не вытирая рук, уставилась на подругу. — Ты хочешь сказать, что сюда, в морг, на опознание, едут дети? Галь, это же жесть. Им сколько? Десять, двенадцать?
— Старшей, Марие Сергеевне, восемнадцать, — поправила её Рогозина. — А младшей, Полине, Пуговкой её зовут, шесть, не больше. Но везут не всех. Приедут старшие и отец. И да. — Галя подняла руку, предвосхищая следующий вопрос, — они настояли. Все четверо. Не захотели отпускать отца одного. Представляешь? Восемнадцатилетняя девчонка взяла на себя ответственность и сказала: «Мы поедем с тобой». И остальные поддержали.
Валя присвистнула и покачала головой, вытирая руки бумажным полотенцем.
— Крепкие ребята. Но всё равно… Видеть такое в их возрасте… — Она не договорила, скомкав полотенце и бросив его в урну.
— Они очень боятся за него, — продолжила Галя, глядя куда-то в сторону. — За отца. И знаешь, в какой-то мере я их понимаю. Если бы я была на их месте, я бы тоже поехала. Но ты права, им нельзя ничего знать. Никаких деталей расследования. И уж точно им нельзя слышать того, что мы с тобой здесь обсуждаем. Для них бабушка должна остаться просто бабушкой, а не объектом экспертизы с множественными ранениями.
Валя вздохнула, подошла к умывальнику и снова пустила воду, тщательно намыливая руки уже во второй раз. Вода шумно стекала в раковину, словно унося с собой тяжесть только что сделанной работы. Она стряхивала с себя не только физическую грязь, но и эмоциональный груз, который каждый раз налипал на душу после таких вскрытий.
— Галь, — вдруг спросила Валя, меняя тему с профессиональной на личную, пытаясь хоть немного разрядить обстановку, — а как у тебя самой дела? С Николаем? Всё нормально? Я знаю, как вы много работаете, видитесь, наверное, только на выездах.
Галина смутилась, чуть отвела взгляд в сторону, и на её бледном лице проступил лёгкий румянец.
— Да всё… всё нормально. — Она пожала плечами, стараясь говорить буднично. — Мы справляемся. Работа есть работа, а личное… оно как-то само собой. По вечерам созваниваемся, если повезёт. Иногда вместе ужинаем, когда выдаются свободные часы.
Валя скептически усмехнулась, но усмешка вышла мягкой, почти материнской.
— Галь, я же помню, сколько вы прошли, прежде чем вообще решились начать встречаться. Сколько косых взглядов от начальства вы выдержали, пока отношения не перестали быть тайной. Это дорогого стоит. Так что не надо мне тут «нормально». Главное, что сейчас у вас всё ладится. И что вы вместе. А остальное приложится.
Галя благодарно улыбнулась подруге — той самой уголком губ улыбкой, которую Валя научилась понимать за годы дружбы. Но в ту же секунду тишину морга разорвала резкая вибрация телефона. Галя мгновенно ответила, выслушала короткую фразу дежурного, нахмурилась и коротко бросила в трубку:
— Поняла. Встречаю.
Она убрала телефон в карман и повернулась к Вале.
— Они приехали. Отец девочек и… — Она запнулась, — и все четверо. Значит, Галина Сергеевна настояла на своём.
Валя вытерла руки свежим полотенцем, поправила халат и посмотрела на подругу серьёзным, собранным взглядом.
— Что ж, — сказала она тихо, но твёрдо, — значит, пора начинать самое трудное. Держись, Галь. Им сейчас нужна не просто экспертиза, им нужна поддержка. Даже если они этого не показывают.
Галя глубоко вдохнула, расправила плечи, словно перед прыжком в ледяную воду, и твёрдым шагом направилась к двери, ведущей в коридор, где её уже ждали люди, чья жизнь только что раскололась на «до» и «после».
***
Семью Васнецовых провели по бесконечно длинному коридору, освещённому холодным, мертвенно-белым светом ламп, которые гудели где-то высоко под потолком монотонным, раздражающим звуком. Каждый шаг гулким эхом отдавался от кафельного пола, и казалось, что стены здесь тоже слушают, запоминают, анализируют. Всё вокруг выглядело чужим, строгим и до мурашек бездушным — ни картин, ни растений, ни намёка на уют. Только таблички с номерами кабинетов и тусклый металл дверных ручек.
Наконец их ввели в переговорную — просторную, но неуютно холодную комнату с огромным столом расположенным кругом. На столах стояли компьютеры, а с каждым компьютером своё кресло. А ещё было множеством камер, вмонтированных в углы под потолком. Их маленькие красные огоньки мерцали, как глаза невидимых наблюдателей, не пропускающих ни единого движения.
Сергей Алексеевич тяжело опустился на стул, словно ноги больше не держали его. Он положил локти на стол и закрыл лицо ладонями, пытаясь собраться с мыслями, пытаясь найти в себе силы для того, что ему предстояло. Рядом сгрудились дочери, каждая по-своему пытаясь справиться с ледяным шоком, сковавшим их с момента страшной находки.
Маша, как всегда в моменты стресса, потянулась к телефону — к спасительному экрану, за которым можно было спрятаться от реальности. Она включила камеру и начала снимать обстановку, лихорадочно водя телефоном по сторонам.
— Ничего себе… — пробормотала она, пытаясь придать голосу обычную легкомысленность, но он предательски дрожал. — Такое всё современное, прямо как в каком-то суперсекретном фильме. Представляете, какие фотки можно сделать? Задонатить потом в инстаграм — все обзавидуются, что мы в такой крутой конторе…
Женя, стоявшая рядом, крутила головой, разглядывая мониторы, встроенные в стены, и аккуратно уложенные провода под стеклянной панелью стола.
— Это реально как в кино! — выдохнула она, и глаза её лихорадочно блестели — то ли от возбуждения, то ли от страха. — Смотрите, тут, наверное, все допросы записываются, и звук, и видео! А эти камеры, они же, наверное, поворачиваются! Жуть…
Даже Даша, обычно равнодушная ко всему, что происходило вокруг, не могла скрыть удивления. Она стояла, вжавшись в стену спиной, и медленно обводила взглядом помещение.
— Здесь как-то… давит, — тихо сказала она, и голос её звучал глухо, словно издалека. — Словно стены на тебя смотрят. Не отрываясь. Как будто ты под микроскопом. Мне здесь не нравится.
Галина Сергеевна, шестнадцатилетняя дочь Сергея, напротив, достала из рюкзака свой неизменный блокнот и принялась что-то старательно записывать мелким, убористым почерком. Она ходила вдоль стен, задирая голову к камерам, и бормотала себе под нос:
— Так, система камер наблюдения замкнутого типа, скорее всего, с выводом на центральный пульт. Вот эти штуки. — Она указала на небольшие динамики под потолком, — явно для записи звука, возможно, двусторонней связи. А ещё эта дверь. — Она кивнула на массивную металлическую дверь в углу, — она явно ведёт в другую часть здания, возможно, в архив или в комнату для свидетелей. Это всё безумно интересно! Прямо как в учебнике по криминалистике…
Но внезапно за спиной Маши, отрезая её от реальности, раздался холодный, строгий голос, от которого по спине пробежал мороз:
— Здесь запрещено фотографировать. Это помещение, как и всё здание, является засекреченным объектом. Немедленно уберите телефон.
Маша вздрогнула так, что едва не выронила аппарат из рук. Она резко обернулась, чувствуя, как щёки заливает краской стыда и испуга. Перед ней стояла высокая, статная женщина с идеальной осанкой, гладко зачёсанными назад тёмными волосами и внимательным, чуть колким взглядом серых глаз, которые, казалось, видели человека насквозь.
— Кто… вы? — пролепетала Маша, сжимая телефон в кармане так, что побелели костяшки.
— Полковник Галина Рогозина, руководитель Федеральной экспертной службы, — спокойно, но с металлическими нотками в голосе представилась женщина. Её взгляд скользнул по девочкам, по Сергею, который поднял голову от стола, и снова остановился на Маше. — Вы должны чётко усвоить, юная леди: здесь запрещена любая любительская съёмка. Никаких фотографий, видео, диктофонных записей. Исключение составляют только официальные случаи, согласованные с руководством: для служебных отчётов, аккредитованной прессы или в процессе проведения допросов. Надеюсь, я ясно выразилась?
Маша судорожно закивала, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Ей казалось, что эта женщина видит все её мысли, все её страхи.
Рогозина перевела взгляд на Сергея, и в нём мелькнуло что-то похожее на тень сочувствия — совсем короткая, почти незаметная вспышка человеческого тепла среди ледяного профессионализма.
— Сергей Алексеевич Васнецов? — уточнила она. — Мне очень жаль, что нам приходится встретиться при таких обстоятельствах. Вам необходимо пройти в морг для официальной процедуры опознания тела Антонины Семёновны. Девочки. — Она обернулась к ним, — останутся здесь. Им вход в это помещение категорически запрещён.
— Нет! — вскинулась Женя, подаваясь вперёд. — Папа, мы с тобой! Мы не оставим тебя одного!
— Я понимаю ваше желание, — ровным, не терпящим возражений тоном произнесла Рогозина. — Оно похвально и говорит о крепкой семейной связи. Но это не место для детей. Это помещение, — она сделала паузу, — где смерть перестаёт быть абстрактным понятием. Ваш отец — взрослый человек, он справится. А вы должны быть сильными здесь. Для него. И друг для друга.
Девочки переглянулись. В глазах каждой читалось отчаянное желание броситься вслед за отцом, защитить его, но слова Рогозиной звучали как приговор, с которым невозможно спорить. Галина Сергеевна сжала блокнот так, что бумага смялась под пальцами. Женя прикусила губу до крови. Даша отвернулась к стене, чтобы никто не увидел предательски блеснувших слёз. Маша всхлипнула и зажала рот ладонью.
Сергей медленно поднялся со стула, одёрнул пиджак, словно собираясь с силами перед выходом на сцену в самом страшном спектакле своей жизни. Он подошёл к дочерям, по очереди обнял каждую, задержавшись взглядом на их испуганных лицах.
— Я быстро, — сказал он тихо, но твёрдо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Обещаю. Держитесь вместе. Слышите? Вы теперь — опора друг для друга. Я вернусь.
Он вышел вслед за полковником Рогозиной, и массивная дверь переговорной мягко, но неумолимо захлопнулась за ними, отсекая отца от дочерей. Звук этот был похож на захлопнувшуюся крышку — глухой, окончательный, бесповоротный.
Девочки остались одни в холодной, стерильной комнате, освещённой мертвенным светом и утыканной глазами камер. Тишина давила на уши, наполняя голову звоном. Каждая из них замерла в своей позе, боясь пошевелиться, боясь вздохнуть полной грудью. Им казалось, что даже стены здесь живые, что они следят за каждым движением, записывают каждый вздох, каждую слезу, готовую вот-вот сорваться с ресниц.
Время в этой комнате остановилось. Или, наоборот, понеслось вскачь — никто из них не мог бы сказать точно. Они просто ждали. Ждали отца. Ждали страшной правды. Ждали, когда их жизнь рухнет окончательно или, может быть, начнёт по кусочкам собираться заново.
Продолжение следует…