Глава 31
«Поговорить с ним? После всего того,
что я услышала? Нет, я даже видеть
его не хочу».
Прошла неделя с той злополучной вечеринки. Солнце вставало по-прежнему, люди смеялись, чайник кипел каждое утро и выпускал парные облачка, соседи так же громко хлопали дверьми, дети резвились на площадке. И всё же мир Агаты Каменских будто сменил палитру. Всё вокруг стало бледнее, тяжелее. Слишком много серого, слишком много тишины.
Кудрявая не плакала на людях, не позволяла себе срывов. По утрам всё так же тщательно подбирала одежду, делала лёгкий макияж, смеялась над чужими шутками и даже конспекты вела так же аккуратно – строчка к строчке, ровно, красиво. Но внутри неё поселилась опустошённость — липкая, холодная, будто где-то в груди приоткрыли форточку, и всё настоящее просто выдуло ветром.
Злата и Агния не оставляли её одну ни на минуту. Они таскали её в кофейни, сажали за столик у окна и обсуждали всё подряд, чтобы отвлечь подругу. Иногда приезжали к ней домой и пекли блины в два часа ночи, когда лицо Агаты становилось особенно мрачны, а под глазами появлялись чёткие тени бессонных ночей. В такие моменты подруги изображали клоунов, спорили, кто хуже переворачивает блины, и делали вид, что всё абсолютно нормально. И она благодарила их за это – хотя бы молча.
Но всё же пустота оставалась. Она не уходила, просто притуплялась.
Однажды, на перемене, когда они с девчонками сидели на скамейке в университетском парке, жуя круассаны и слушая плейлист, который Агния назвала «разбитое сердечко, но стильное». Листья старого вяза шелестели над ними, солнце пробивалось сквозь кроны, а вокруг сновали студенты с кофе и папками. Всё казалось обыденным, даже уютным, пока к ним не подошёл сокурсник.
— Эй, Каменских, — окликнул Лёва, высокий, с вечно небритым подбородком. — А правда, что ты с Ливицким рассталась?
Агата подняла взгляд, стараясь скрыть раздражение, и сдержанно кивнула.
— Он что, реально того... изменил?
— Лёва! — возмутилась Злата, бросив на него испепеляющий взгляд.
— А что, все об этом говорят. — пожал он плечами. — Типа, он опять мутит с той Юлей? Она теперь в статусе «жду дитя от Захара» ходит. В чате фотка теста даже гуляла…
— Да иди ты, — буркнула Агния, швырнув в него бумажную салфетку. — Сам ты тест на адекватность бы сначала прошёл. — огрызнулась короткостриженая.
Сама же Каменских молчала. Она уже устала от сплетен, от чужих взглядов, от жалости и интереса, замешанных в лицах прохожих. Хотелось, чтобы просто забыли. Чтобы всё исчезло.
И тут она услышала голос, который всё внутри подёрнуло льдом.
— Агата, — немного хриплый голос, который она бы узнала из тысячи.
Она обернулась медленно. Он стоял в нескольких шагах от них. Весь в чёрном — пальто, водолазка, туфли. Так, будто сейчас было не начало июня, а март. Под глазами залегли темные круги, щеки впали, а руки слегка дрожали. Смотрел только на неё.
— Нам нужно поговорить, — сказал он тихо, но уверенно.
Агния моментально встала между ними, как щит, скрестив руки на груди.
— Поговорить? Значит, поговорить?! — прищурилась она, голос звенел от ярости. — А знаешь что, Ливицкий, пошёл-ка ты на…
— Агния! — Злата встала рядом, прикрывая подругу, зажав ей рот. — Агата сама решит, хочет она говорить или нет.
Захар не отводил взгляда от рыжеволосой. Его глаза цепляли её, как когда-то раньше, и от этого внутри всё сжималось.
— Пять минут, — сказал он. — Только ты и я. Без криков, без обвинений. Мне просто нужно, чтобы ты услышала.
— Я уже слышала, Ливицкий, — ответила рыжая спокойно, хотя внутри всё сжалось. — Слышала достаточно.
— Ты не знаешь всей правды, — голос его дрогнул. — Пожалуйста, карамелька...
Агата посмотрела на подруг, потом снова на него. И — медленно, холодно — произнесла:
— Правду? Ты принёс мне ложь, завернутую в карамель. А теперь хочешь подсластить остатки?
Захар молчал, опустив голову. Секунда молчания была громче любого крика.
— Я не знаю, что ты хочешь от меня, — продолжила она. — Но, если ты пришёл забрать остатки моего уважения к тебе — опоздал. Они сгорели там, в той квартире. Вместе с той новостью, которой ты меня предал.
Она резко поднялась. Подруги — как охрана, как плечи в форме любви — пошли рядом с ней. Голубоглазый остался стоять, словно окаменевший.
— Агата! — крикнул Захар, уже громче. — Это всё ложь. Она соврала! Я не был с ней в тот день! Я...
Агата остановилась. На мгновение. Сердце болезненно сжалось, но она не повернулась.
— Поздно, Захар. — сказала девушка тихо. — Тебе надо было говорить это там. Тогда. А не когда всё рухнуло.
И пошла дальше, прямо, гордо. Подруги шли рядом. Шаг в шаг. Мир ещё не вернул яркие цвета, но в ней росло что-то другое — решимость. И впервые за долгое время Каменских почувствовала: несмотря на боль и сомнения, она сможет справиться.