Тёплые воспоминания

«Его ревность, такая не заметная
по сравнению с моей. Нужна помощь.
Агния и Злата точно должны помочь».

Время шло. Буквально летело. Они старались держаться на расстоянии, делая вид, что всё как прежде. Что "договор" действует. Что эмоции под контролем.
Но всё чаще они ловили себя на том, что ищут друг друга глазами. Не специально, будто на подсознательном уровне. И находили. Сердце начинало стучать, как бешеное.

Агата заметила, как Захар смеялся над чем-то, что сказала его знакомая с филфака — слишком громко, слишком искренне. Его рука ненадолго коснулась плеча девушки. Всего на мгновение, но этого хватило.

Она отвернулась, притворившись, что просматривает сообщение. Но пальцы над экраном дрожали. Почему, чёрт возьми, это вообще имеет значение?

Позже, во время совместной работы над презентацией – да-да, порой у юристов были совместные задания с журналистами, университет порой удивлял, – они сидели рядом за столом в библиотеке. Было тихо, солнечно, пыль медленно крутилась в золотом воздухе между книг. Захар наклонился ближе, чтобы прочитать строки на экране.

— У тебя всегда такой мелкий шрифт? Или это особая стратегия отпугивания? — пробормотал он, почти касаясь её плечом.

Агата почувствовала тепло его дыхания. Слишком близко. Слишком уютно.

Она сменила тему.

— Ты вообще когда-нибудь делал презентации без сарказма? — улыбнулась, стараясь скрыть волнение.

— Только если это похоронная речь, — усмехнулся Захар. И снова этот взгляд. Мягкий, тёплый. Слишком тёплый для "игры".

В тот же день на кафедре юриспруденции обсуждали бал-маскарад. Ежегодное мероприятие, куда приходили все — не только ради веселья, но, и чтобы показать себя.

Агата услышала, как одна из девушек — Настя, кажется — делилась с подругами:

— Я зову Захара. Он же теперь свободен, насколько я слышала? Ну, типа это всё фейк. А даже если и не фейк — она не его уровень. Серьёзно.

Сердце Агаты укололо неприятно, как острый кончик шпильки. Но она ничего не сказала. Просто прошла мимо. Как будто не слышала. Как будто не задело.
Но задело.

А вечером, в кафетерии, она пришла раньше обычного. Захара не было. Подруг тоже, они были на конференции в другом городе. В углу сидел парень курсом ниже, который давно и безуспешно пытался с ней флиртовать. И сегодня он был особенно настойчив.

— Ты знаешь, если бы мы были на одном курсе, я бы уже давно предложил тебе пойти со мной на выставку. Или куда-нибудь ещё. Например, в Париж.

— Париж? Не слишком ли глобально для кофе-брейка? — вежливо улыбнулась Агата. Амбициозный парень.

— Для тебя — ничего не слишком, — сказал он с преувеличенным вниманием.

В этот момент появился Захар. Он подошёл молча, с чуть сдвинутыми бровями, взгляд — тяжёлый. Парень напротив моментально осёкся.

— Привет, — бросил он коротко, опускаясь рядом с Агатой и развернув стул так, чтобы сидеть ближе, почти защищая её.

— Здравствуй — кивнула она, стараясь звучать непринуждённо.
Он не ответил сразу. Только взял её под локоть. Почти не заметно. Но этот жест был... собственническим.

— Всё хорошо? — спросил он чуть тише, склонившись ближе к её уху. На юношу с курса ниже смотрел как-то… по-злому?

— Да, просто кофе с флером романтики, — усмехнулась она.

— Ты не обязана с ним сидеть, — буркнул он.

— Я и не обязана с тобой, — ответила она, но без укола. Просто констатация.

Молчание.

Он отпустил локоть, но взгляд не отвёл. И она посмотрела в ответ. Долго. Слишком долго, чтобы это была просто "игра".

Ночью ей снился сон. Странный, почти тревожный — она и Захар на пустой платформе метро, сидят на лавке. Он держит её за руку, просто держит. Ни слова, ни звука. Но внутри — буря. Она проснулась с ощущением, что что-то упустила. Или не заметила. Или не поняла вовремя.

На следующий день всё повторилось. Случайные взгляды. Случайные прикосновения. Он помог ей снять пальто, и его пальцы задержались на её запястье чуть дольше, чем надо. Она достала ему салфетку, когда он пролил кофе, и случайно коснулась его колена — он вздрогнул, будто его ударили электрошокером.

А потом — снова ревность. Когда Захар смеялся с Юлей, его бывшей, и что-то шептал ей на ухо.
Агата не выдержала.

— Отличное ухо, — бросила она, проходя мимо. — Удобное для шёпота.

— Это что, ревность? — улыбнулся он, догоняя её в коридоре.

— Это сарказм, — ответила она, но уши её пылали.

— Значит, ты злишься, — заключил он. — Значит, тебе не всё равно.

Она не ответила. Просто развернулась и пошла дальше.

— Знаешь, если ты хочешь, чтобы я держался подальше — скажи. Я могу. Но я не хочу. – Он догнал, встал рядом, почти касаясь плечом.

— Какого чёрта ты с ней? Она – твоя девушка или что? Не забывай, с кем у тебя договор, Ливицкий. Ты должен не с ней обжиматься, а быть рядом со мной.

Она не сразу повернулась. Но когда сделала это — её глаза сияли. Немного злости. Много растерянности. И ещё больше — чувств, которые не должны были там быть.

Они молчали.

Пока всё, что было между ними, — это взгляд. Это касание плеч. Это ревность без слов. Это шаг от настоящего.

И что-то подсказывало: отступить уже не получится.

***

Агата чувствовала себя не в своей тарелке. Слишком многое скапливалось внутри: странное напряжение, которое никуда не уходило; мысли, как колючки, цеплялись за всё подряд; и тяжесть, словно в груди поселилась нераскрывшаяся книга, страницы которой рвались наружу.

В этот вечер она решилась — нужно выговориться. Позвонила Марчук и Кинах. Обе откликнулись сразу, с тем самым родным тоном: «Сейчас будем. Где встречаемся?»

— У Пончика. Как раньше, — коротко сказала Агата.

Кафе «Пончик» встречало их, как старый друг — запахом корицы и горячего шоколада, тёплым светом и неоновыми вывесками, слегка облупившимися от времени. В углу, где когда-то обсуждали шпоры и клялись друг другу не влюбляться «ни в кого с юрфака», теперь сидели трое. У каждой в руках чашка, у всех на лице — та усталость, которая говорит о взрослении.

— Ну выкладывай, — сказала Марчук, отпивая латте. — У тебя на лице написано: "держусь из последних сил".

Агата сжала ладони, с трудом выдавив:

— Я, кажется, запуталась.

— О. Ну это хотя бы не «я беременна», — фыркнула Кинах, но тут же мягко добавила: — Прости. Давай, серьёзно.

— Всё начиналось, как игра. Фейк. Сделка. Вы знаете. А теперь... я не понимаю, что происходит. Я думаю о нём. Много. Слишком.

Марчук нахмурилась:

— Думаешь — как друг или как...?

— Как будто хочу, чтобы он держал меня за руку, и это было не по сценарию. Как будто его взгляд — единственный свет в комнате. Как будто, если он исчезнет, мне станет тяжело дышать. — высказалась Каменских, ковыряя заусенец на большом пальце.

— Агата... ты влюбилась. – Злата выдохнула.

Эти слова упали, как глухой удар. Агата опустила глаза в чашку.

— Я боюсь. Что разрушу всё. Что он не чувствует того же. Что мы слишком далеко зашли в эту ложь.

— А он? — короткостриженная наклонилась вперёд. — Он как себя ведёт?

— Он... внимательный. Очень. Смотрит на меня, как будто я — что-то важное. Но ничего не говорит. И я тоже не говорю. Мы оба делаем вид, что всё по-прежнему. – отвечала Агата, глаза блестели.

— А тебе этого достаточно? — спросила зеленоглазая подруга.

— Уже нет, — призналась Агата. — Я хочу знать. Не догадываться, не выдумывать. Знать.

Агния положила руку на её ладонь.

— Тогда узнай. Но будь готова к любому ответу. Даже к тому, что он боится сказать тебе правду так же, как ты — ему.

Каменских кивнула, сжав пальцы подружки. Что-то в этой поддержке расплавило внутри лёд. Она улыбнулась. Совсем чуть-чуть, но искренне.

— Спасибо. Вы — моя самая настоящая реальность.

Снаружи шёл дождь, словно погода подстраивалась под настроение рыжеволосой. Агата смотрела в окно и впервые за много дней чувствовала, что, возможно, не всё потеряно. Главное — не прятаться.

***

Кабинет на третьем этаже. Полутёмная переговорка, где пахнет старой мебелью, распечатками и дешевым кофе из автомата. За окном — всё тот же дождь, и пара студентов, которые делят зонт как политическое убеждение: каждый тянет в свою сторону.

Захар сидит у окна, просматривает лекции. Без спешки. В наушниках — инструментал. Он вырубает музыку, когда слышит, как дверь открывается и кто-то вваливается с грохотом.

— Ты опять сидишь тут, как тень закона, — объявляет Даня, его старый друг с финансового.

Спортивная куртка, русые волосы в беспорядке, в руках — энергетик с яркой обёрткой и лист формул, который выглядит, как если бы Эксель взорвался.

— У тебя лицо, как будто ты сам себя оштрафовал, — добавляет он, плюхаясь на соседний стул. — Что случилось?

— Ничего, — спокойно отвечает Ливицкий. — Просто день. Какао. Девушка. Рыжая, до боли красивая.

— Что?

— Неважно. — Он чуть улыбается. И Дане этого хватает, чтобы насторожиться.

— Подожди... ты сейчас улыбаешься. Ты. Улыбаешься. И не из-за иронии. — Друг в ужасе откидывается. — Кто она?

— Агата. С журфака.

— Журналюга? Та, которую ты на остановке от Лупиноса защитил?

— Мм. Да. Рыжая, как угроза национальной безопасности.

— Ты серьёзно? Это та, которая в прошлом году сделала с преподавателем интервью под заголовком «Мои пары — моя боль»?

— Та самая. — мечтательно улыбнулся Ливицкий.

— Да она ж бешеная, — восхищённо шепчет Даня. — Я как-то видел, как она отругала декана за то, что в столовке нет безлактозного молока. — с ужасом вспомнил русоволосый.

— У неё воображаемая подруга из детства — Жанетта. Строгая, как налоговая.

— Господи. И тебе нравится? — Захар пожимает плечами.

— Она... другая. Она искренняя до боли. Говорит, что думает. И как-то — всё время в точку. Даже когда ошибается, звучит, как будто права. Дань, это что-то… Я как будто во сне. Да она мне снится, брат!

Он делает паузу, смотрит в окно.

— И она видит меня. Прямо. Не как «юриста с репутацией». Не как студента с баллами. Не как парня, у которого всё по графику. А как человека. Без скидок.

Даня смотрит на него с приоткрытым ртом.

— Чувак... Да она тебе просто башку снесла.

— Не она. Я сам снял. Понял, что носил не свою. — ответил парень, смотря на дождь за окном.

— Это что сейчас было? — Даня моргает. — Метафора? Ты — метафору выдал?

— Может, она на меня плохо влияет. — Захар усмехается.

— Наоборот. Я тебя впервые слышу, будто ты реально кого-то чувствуешь, а не анализируешь, как законопроект. — Он отхлёбывает энергетик, морщится. — Ты ей сказал?

— Что она мне нравится? — задал риторический вопрос широкоплечий.

— Что ты по ней дышать по-другому начал.

Голубоглазый не сразу отвечает. Смотрит на пустой стакан из-под кофе.

— Нет. Пока не так. Она и так всё чувствует. - Пауза. — Но, когда скажу — это не будет игра. Я же не умею «чуть-чуть». Только по-настоящему.

Русоволосый качает головой.

— Вот это ты влип, брат. Всё. Пиши завещание: «В случае смерти винить рыжую с журфака».

— Уже в черновике, — спокойно отвечает Захар и поднимается. — Я пошёл. Хочу её найти. Если сейчас не поймаю — опять уйдёт в свои тексты и начнёт разговаривать с Жанеттой.

— Подожди! — кричит Даня. — Ты хотя бы знаешь, как она кофе пьёт?

Брюнет улыбается:

— С корицей. Без сахара. Но всегда — с чем-то сладким. Это компенсация. Как она говорит — «жизнь и так горькая, не мешай ей быть ещё и невкусной».

И уходит.

А Даня остаётся. С энергетиком, который уже не бодрит, и ощущением, что его холодный, юридический друг начал впервые по-настоящему жить.