Глава 25
«Признание. Это правда
происходит со мной? Или я
всё ещё сплю?»
Агата шла по парку в старой джинсовке, с наушниками в ушах, и впервые за долгое время не чувствовала оков на плечах. Ни давления семьи, ни страха разоблачения, ни обид. Просто ветер путался в волосах, а в груди будто кто-то посадил крошечное солнце. Оно тлело. Нежно. Едва заметно. Но давало тепло.
Сегодня должно было всё измениться.
— Только не переборщи с драмой, — сказала себе Агата и усмехнулась.
Захар сидел в кофейне, у окна. Та самая, на углу Лесной и Пирогова. Он не мог вспомнить, когда в последний раз так нервничал. Его пальцы обвивали стакан с капучино, взгляд метался по улице, а в голове гремел оркестр мыслей: "Скажи ей. Скажи. Сейчас или никогда."
Он знал, что влюбился. Не "просто нравится", не "забавно играть в пару", не "тепло и удобно рядом". Настоящее чувство. Упрямое, тревожное, щемящее.
Агата. Она была его антиподом, его хаосом, его тишиной. Она доводила его до бешенства — и в эти моменты он понимал, что счастлив. Она умела смотреть на него так, будто видела настоящего. И Захар больше не хотел прятаться.
Он выучил её голос наизусть, знал, когда она закатывает глаза искренне, а когда — для вида. Он знал, что она боится быть слабой, но уже не казалась ему ни холодной, ни жёсткой. Наоборот — ранимой. И красивой до боли. Он знал её от А до Я. С самого детства знал.
— Я не просто влюбился, — тихо прошептал Ливицкий сам себе. — Я попал.
Рыжая появилась, как всегда, внезапно. Стряхнула с волос лепесток, кивнула официанту, чтобы он принёс её обычный заказ и села напротив, будто это был обычный день. Но в глазах её горело то же солнце, что и у него в груди.
— Привет, — сказала она просто.
— Привет.
Пауза. Тишина. И безумная, бешеная гонка сердец.
— Захар… — начала она, но он поднял ладонь.
— Можно я? — голубоглазый чуть улыбнулся. Неловко. И тепло.
Огненно-кудрявая девушка кивнула.
— Слушай, я не знаю, как такие вещи говорят. Правда. Я мог бы пошутить, как всегда. Типа: "Агата, я понял, что люблю тебя, когда ты в третий раз кинула в меня подушку". Но это... не то.
Она слегка хмыкнула от шока. Он запомнил этот звук. Его любимый.
— Всё это время я думал, что играю. Что просто... получаю опыт. Интересный, да. Неожиданный. Но игра закончилась, карамелька. Она закончилась в тот день, когда я понял, что хочу знать, как ты спишь. Не из любопытства. А чтобы оберегать. - Он сделал паузу. — Я хочу быть рядом, когда тебе страшно. Хочу, чтобы ты звонила мне ночью, даже если просто не можешь уснуть. Хочу ругаться с тобой, мириться, спорить, смеяться. Я хочу всё. Не как роль. Не как образ. А по-настоящему.
Молодой человек выдохнул, почти рассмеявшись:
— И, чёрт возьми, если ты сейчас скажешь, что всё это — ошибка, я, возможно, съем этот стол от горя.
Она смотрела на него. Молча. Не моргая. Веки дрожали.
А потом — улыбнулась. Так, как не улыбалась никогда. Медленно, словно боялась испортить момент.
— Я не скажу, что это ошибка, — тихо ответила она. — Потому что... я тоже устала играть. И знаешь что?
Она протянула руку и коснулась его пальцев.
— Ты был невыносим. Слишком громкий, слишком самодовольный. Но ты... стал кем-то, без кого я не хочу… творить что-то безумное?
Он обнял её. Неловко сначала, будто боялся сломать. А потом — крепко. По-настоящему. Не так, как раньше, когда они играли пару.
— Ну и что теперь? — прошептала она ему в шею.
— Теперь ты официально моя. — уверенно заявил Ливицкий.
— Это заявление? — хихикнула Агата, зарываясь пальцами в его шевелюру.
— Это признание. – отрезал парень, вдыхая её запах.
Она рассмеялась. И в том смехе было столько света, что даже солнце выглянуло из-за облаков.
Она – его.
***
Первое свидание оказалось не таким, как они ожидали. Никаких ресторанов, платьев, свечей. Они пошли гулять по городу, ели мороженое, играли в тир в палатке на площади. Захар носил её кардиган, когда она зябко вздрагивала. Агата поправляла ему воротник, когда ветер поднимал его волосы.
— У тебя ресницы длиннее, чем у меня, — вдруг сказала она.
— Ну, у меня вообще всё длиннее, — с фальшивой серьёзностью ответил Захар, и тут же добавил: — Я про ноги!
— Конечно, про ноги, — хмыкнула она, покраснев. – Ливицкий… ну какой же дурашка.
Голубоглазый смотрел на неё, будто впервые. Не так, как тогда — в коридоре, в аудитории, даже на вечеринке. Сейчас в его взгляде не было ни игры, ни защитных шуток, ни театра. Только молчаливая, тихая нежность — та, что рождается не в словах, а в молчании между ними.
Агата стояла напротив, чуть опустив взгляд. Её ресницы дрожали, губы приоткрыты, дыхание неровное. Румянец расплывался по щекам, как акварель в воде. Она не знала, как двигаться, что сказать. Всё будто замедлилось — и вечер, и воздух вокруг, и этот странный, волнующий стук в груди.
Он дотронулся до её щеки — медленно, бережно, так, как будто касался чего-то бесконечно дорогого. Его пальцы были тёплыми, внимательными. Она подняла взгляд, и в этом взгляде было всё: испуг, ожидание, волнение и странная, теплая уверенность — в нём.
— Я боюсь тебе навредить, сделать что-то, что тебе не понравится, — признался парень.
— Не бойся, тогда я просто ударю тебя, — усмехнулась девушка.
Голубоглазый наклонился ближе, и их лбы едва коснулись. Дыхание смешалось. Она чуть дрогнула, но не отступила. И когда его губы коснулись её — это был не взрыв, не кинематографическая вспышка. Это было прикосновение, лёгкое, как лепесток, как обещание. Поцелуй — нежный, медленный, как дыхание перед сном, как начало чего-то настоящего.
И в этом поцелуе они наконец отпустили всё: страх, недоверие, прежние роли. Они не играли — они были собой. В этой тишине, в этом трепете — впервые по-настоящему.
Они знали, что впереди ещё будет много. И споров, и слёз, и смеха. Но главное — теперь это было настоящее.
Никаких масок.
Никакой игры.
Только они. И начало лета.