Хрупкая Правда

ЭВЕЛИН

Мы разоблачили их, срывая паутину нить за нитью. Ричард Вейл, посредник Карлсона, рухнул под уликами, собранными с Дэвидом и Миллсом. Его счета, письма, встречи в Коста-Вьелья открыли двери к другим — банкирам, юристам, чиновникам, думавшим, что костюмы защитят их от правды. Мы вскрыли их документы, передали ФБР, и расследования запустились, охватив город, столицу, заграницу. Канал 6 называл нас героями, заголовки кричали о нас, но мы не смотрели новости — знали цену славы.

Наш дом — убежище, где Хлоя росла, её смех наполнял комнаты, а рисунки мелом и карандашами покрывали стены. Ей почти четыре, кудри подпрыгивали, когда она бегала по саду, задавая вопросы: «Мам, почему небо синее?» или «Пап, где звёзды днём?» — которые заставляли нас улыбаться, несмотря на усталость. Мы строили дом без страха, где она спала без сирен, играла, не зная теней. Отказались от интервью и наград, чтобы не стать мишенями. Хлоя — наш проект, причина жить, её улыбка дороже всей славы.

Но тени не исчезали. Карлсон, всплывавший в делах, оставался призраком — осторожным, влиятельным. Миллс говорил, что Вейл упоминал его, но доказательств не было. Мы знали: он наблюдает, ждёт, держит настороже, даже когда пели Хлое колыбельные.

В день ареста сенатора из дневника Кравена груз стал легче. ФБР ворвалось в его офис, камеры снимали, как его уводили, лицо бледное. Мы смотрели репортаж в гостиной, Хлоя спала, мишка рядом, мы на диване, руки переплетены. Не радовались, не тостовали — молчали. Победа оседала, как дождь в землю.

— Конец? — спросила я, голос тихий, с надеждой, которую боялась выпустить.

Дэвид посмотрел на меня, глаза тёплые, но с усталостью.

— Для них — да, — ответил он, сжимая мои пальцы. — Карлсон там. Будем готовы.

Я кивнула, его слова укрепляли. Правда не без цены, но мы заслужили передышку. Выключили телевизор, оставив шум города, решили сделать что-то для себя, для Хлои, для тех, кто был с нами.

Поехали за город, на поляну среди елей, где ветер пел, а река журчала. Хлоя напевала сзади, ноги болтались. Мы переглядывались, улыбки мягкие, полные любви. В багажнике — камень, серый, тяжёлый, как наша история, выбранный вместе.

На поляне Хлоя побежала, её смех эхом разносился среди деревьев. Мы установили камень у края, где светило солнце. Без имени — ни нашего, ни Джоанны, ни Клэр, ни Моралеса. Только слова, вырезанные нами: «Свет побеждает, когда его несут двое». Наша клятва, правда, любовь в камне — переживут нас.

Я стояла с Дэвидом, рука в его, слёзы жгли, но не пролились. Вспомнила Джоанну, её веру. Стеллу, пишущую статьи — у неё получается всё лучше и лучше. Клэр, Хейзела, Моралеса, заплативших за свет. Кравена, запертого, но его последователи шептались. Карлсон там — война не кончена, но здесь мы победили. Достаточно, чтобы Хлоя росла без страха.

— Наш дом, — сказал Дэвид, голос низкий, тёплый. — Не только где живём. Этот. Построили вместе.

Я улыбнулась, коснулась его щеки — шрама от взрыва — и кивнула.

— Будет стоять, — ответила я, слова твёрдые, как камень. — Ради Хлои. Нас. И Стеллы.

Хлоя обняла наши ноги, посмотрела на камень, глаза сияли.

— Это что, мама? — спросила она, голос звонкий.

Я подняла её, посмотрела на Дэвида, его взгляд поддерживал.

— Обещание, — сказала я, улыбаясь для неё, слова для нас. — Свет побеждает, если вместе.

Она кивнула, прижалась, её тепло — маяк. Мы стояли втроём, среди елей, ветер пел. Момент — новый этап. Карлсон, тени, битвы ждали, но мы готовы. Семья — наша сила. Камень — завещание, правда. Он будет стоять, как дом, построенный нами.