Глава 28. Падение и подъём.
ДЭВИД.
Камера была холодной, её бетонные стены впитывали тепло моего тела, оставляя только боль и усталость. Свет лампы над головой выжигал глаза, но я едва видел его после допроса. Они избили меня — не до переломов, но каждый вдох отзывался в рёбрах тупой болью, а вкус крови во рту стал постоянным.
Допрос начался сразу, как только меня бросили сюда, отрезав от Эвелин. Двое в форме, лица в тени, и один — без формы, с голосом, слишком спокойным для человека.
— Говори, кто помогал, — требовал он, слова падали, как камни. — Где копии? Где свидетели? Назови имена, Мур, и всё закончится.
Я молчал. Даже когда кулаки находили моё лицо, когда удар в живот сгибал пополам. Даже когда кровь текла по подбородку, а зрение мутнело. Я думал о Джоанне: «Не дайте им спрятать свет.» О Стелле в приюте, о её доверии, тяжёлом, как удары. О Клэр. О Хейзеле. О Майкле. И — об Эвелин. Её лицо стояло перед глазами, её взгляд, полный огня, её рука, сжимавшая мою. Я молчал, потому что, если сломаюсь — всё, за что мы боролись, исчезнет.
Они затащили меня обратно, ноги подкашивались, мир качался, как в шторм. Я рухнул на пол, холод бетона пробирал до самых костей. Я закрыл глаза, удерживая образ Эвелин — её голос, её силу. Я не знал, жива ли она, в какой камере, но верил в неё, как она — в меня. Эта вера держала меня на плаву.
И вдруг — её голос. Слабый, но ясный, как луч света:
— Он не один.
Я открыл глаза, не веря. Она была в коридоре, за решёткой — бледная, с тёмными кругами под глазами, но взгляд твёрдый, как в день, когда мы нашли диктофон Джоанны. В наручниках, но голова поднята высоко, будто кандалы — это ордена. Наши глаза встретились, и боль, страх, кровь — всё отступило. Она была жива, и её присутствие зажгло меня заново. Я хотел крикнуть её имя, но горло сдавило, и я только смотрел, впитывая её силу, её любовь, которая была моим спасением.
Нас вывели в комнату допросов, но на этот раз там был офицер внутреннего надзора — уставший взгляд, папка в руках. Его голос был сухим, но в нём слышалось уважение:
— Вы освобождаетесь, — сказал он, глядя на нас. — Архив 17, записи, подпись Кравена — всё в сети. СМИ подали иски. Общественность требует расследования. Кравен сбежал, но его ищут.
Я замер. Разум, затуманенный болью, отказывался верить. После нападений, взрыва, смерти Хейзела, предательства Коннора — неужели мы победили? Я посмотрел на Эвелин, ища в её лице сомнение, но увидел огонь. Её губы дрогнули в улыбке, и я понял: правда вырвалась. Файлы, переданные Хейзелом, Миллсом, каналу 6, наконец заговорили.
Нас вывели из участка. Наручники сняли. Холодный воздух ударил в лицо, возвращая в реальность. Город был серым, но тени начинали рассеиваться. Мы стояли на тротуаре — раненые, но целые. Тела болели, но сердца били в унисон. Я посмотрел на Эвелин — её растрёпанные волосы, синяк под глазом — и любовь переполнила меня. Она была моим домом. Моим светом.
— Эвелин, — начал я хрипло. — Если мы выживем...
Я не договорил. Она шагнула ко мне, сжала мою руку. Пальцы холодные, но хватка — как всегда — твёрдая. Её глаза встретились с моими — в них было всё: нежность, сила, победа.
— Мы не просто выживем, — сказала она, тихо, но уверенно. — Мы победим.
Она поцеловала меня — прямо на улице, на глазах у города, который пытался нас сломать. Поцелуй был клятвой. Без страха. Полный любви. Её губы были тёплыми, и боль вдруг стала неважной. Я обнял её, притянул ближе, и всё исчезло — только мы. Две искры, разжёгшие пожар.
Мы отстранились. Её рука — в моей. И я знал: это не конец. Кравен сбежал. Карлсон и вся система ещё ждали. Но у нас были союзники — СМИ, люди, правда. Я посмотрел на Эвелин. Её улыбка была надеждой, и я знал: ради неё, ради Стеллы, ради всех, кто верил, — я пойду вперёд.
Город смотрел. И впервые — он был не против нас. Мы падали. Но теперь поднимались. Вместе. С любовью как оружием.