Глава 27. Разделённые.
ЭВЕЛИН.
Камера была тесной, её серые бетонные стены покрыты царапинами и пятнами, словно шрамы тех, кто был здесь до меня. Тусклая лампа, подвешенная к потолку, мигала, отбрасывая дрожащие тени, живые, как призраки прошлого. Запах сырости и ржавчины пропитывал воздух, каждый вдох был тяжёлым, будто стены сжимались, пытаясь задушить меня. Я сидела на жёсткой скамье, прижимая колени к груди, чувствуя, как холод пробирает до костей. Но холоднее всего была пустота — отсутствие Дэвида, его тепла, его взгляда, который всегда находил меня даже в самые тёмные моменты. Нас разделили после ареста — без слов, без шанса попрощаться, только холодные руки копов, затягивающие наручники, и звук захлопывающихся дверей, отрезавший нас друг от друга.
Я не знала, где он — в какой камере, с кем говорит, молчит ли, как я. Но знала его — его твёрдость, его огонь, который не угасал даже когда всё рушилось. Мысли о нём были моим якорем. Я вспоминала его руку, сжимавшую мою перед арестом, его глаза, полные решимости и любви, которая стала моим спасением. Этот образ — Дэвид, его профиль в свете фонаря, его голос, шепчущий «вместе» — держал меня, не давая упасть в пропасть отчаяния. Мы выстояли столько раз: нападение в моей квартире, взрыв склада, смерть Клэр, Хейзела. Мы выстоим и теперь. Потому что за этими стенами файлы из архива 17, записи Майкла, репортаж канала 6 продолжали жить. Я молилась, чтобы они дошли до Джека Миллса, журналистов, людей, не прогнувшихся под Кравена.
Часы тянулись, их ход отмерялся моим дыханием и шагами охраны в коридоре. Тишина была тяжёлой, как бетон, но я заполняла её воспоминаниями. Голос Джоанны на диктофоне: «Не дайте им снова спрятать свет.» Стелла в приюте, её тёмные глаза, как у матери, её доверие, которое я не могла предать. Хейзел, чья записка привела нас к архиву 17. Клэр, чья смерть всё ещё жгла, как открытая рана. И Дэвид — его поцелуй в квартире над книжной лавкой, его руки, обнимающие меня, его обещание, что мы закончим это. Я закрыла глаза, представляя его лицо, и почувствовала, как тепло его любви пробивается сквозь холод камеры.
Ночью дверь скрипнула, и я напряглась, ожидая охранника или допроса. Но вошёл человек без формы, в тёмном костюме, сидевшем как вторая кожа. Его лицо было гладким, почти без морщин, но глаза — холодные, пустые, как у человека, забывшего совесть. Он закрыл дверь, звук защёлки эхом отразился от стен. Он не представился, но я знала: он не коп. Он был из системы — той, что убивала Джоанну, Клэр, Хейзела, что стирала правду, как мел с доски.
Он сел напротив, скрестив ноги, как на деловой встрече. Его взгляд скользнул по мне, оценивающий, как будто я была пешкой, которую можно убрать или переставить.
— Мур сломается, — начал он, голос ровный, мелодичный, но с угрозой. — Он слишком чувствителен. Вина за Джоанну, за её мужа — она раздавит его. Но ты, Рэй... ты сильная. Присоединяйся к нам. Живи.
Гнев закипел во мне, как лава, но я держала его, не позволяя прорваться. Его слова о Дэвиде были ножом, но я знала: он лжёт. Дэвид не сломается. Не после того, как мы нашли Стеллу, не после его взгляда, полного любви, когда он обещал мне будущее. Я вспомнила его в баре «Ржавый якорь», его твёрдость перед Майклом, его руку, сжимающую мою в машине. Он был моим сердцем, и я не позволю им тронуть его. Я подняла голову, встретив взгляд незнакомца, мой голос был холодным, как сталь.
— Я бы скорее сгорела, — сказала я, каждое слово как удар. — Вы можете угрожать, убивать, запирать, но я не предам Дэвида, Джоанну, Клэр, Хейзела. Они умерли за правду. Я не продам её за вашу милость.
Он усмехнулся сухо, без веселья. Его глаза сузились, в них мелькнул расчёт, будто он прикидывал, сколько времени нужно, чтобы сломить меня.
— Это мы устроим, — сказал он, вставая. Его голос был пустым, как его взгляд. — Твои файлы? Они исчезнут, как раньше. А вы с Муром станете историей, которую никто не вспомнит.
Он повернулся к двери, но я не могла дать ему последнее слово. Я встала, игнорируя боль в мышцах, шагнула к решётке.
— Вы ошибаетесь, — сказала я, голос твёрдый, несмотря на страх. — Правда вышла. Канал 6, архив 17, подпись Кравена — вы не зачистите всё. И не зачистите нас. Мы не одни.
Он замер, рука на ручке, но не обернулся. Тишина была тяжёлой, как стены. Затем он вышел, шаги затихли. Я опустилась на скамью, сердце колотилось, но не от страха, а от решимости. Его слова о Дэвиде были ложью, и я знала: Дэвид держится, как я. Где-то он думал о Стелле, Джоанне, обо мне. Я закрыла глаза, представляя его, его тепло, и надежда стала сильнее.
Мы были разделены, но не сломлены. Файлы были нашей страховкой, Кравен не мог остановить волну. Я сжала кулаки, холод камеры отступал перед моей решимостью. Они думали, мы сгорим. Но мы были искрами, готовыми разжечь пожар.