Изумруд. Книга третья

Возвращение из Ада, или Цена Тишины

...Так прошли дни. Часы, наполненные молчанием Сериз и напряженным, но любящим присутствием Рейма. Он ждал. Ждал, когда она будет готова говорить. Ждал, когда он сможет снова увидеть в её глазах не только боль, но и свой прежний огонь, разум, мудрость.

Тогда еще не было никакого «оборудования». Их БДСМ-сессии, их специфические игры, да, были частью их близости, их «перчинки», как она это называла. Но постоянные корсеты и пояса появятся гораздо позже, после второго похищения и его травмы. Сейчас же была лишь она, хрупкая, израненная, и он, мрачный, но бесконечно преданный.

Рейм делал всё, чтобы вернуть её к жизни. Он баловал её – покупал книги, которые она любила, заказывал еду из её любимых ресторанов, даже приносил ей редкие сорта чая, зная её пристрастие к нему. Он оберегал её, как самый драгоценный клад. Он даже хотел, чтобы она снова начала выходить из дома, среди людей. Предлагал ей йогу, какие-то курсы – что угодно, лишь бы она начала взаимодействовать с миром. Но сам при этом всегда был где-то неподалеку. В машине у входа, или в ближайшем кафе с видом на студию. Его ревнивый собственнический инстинкт не позволял ему оставить её одну.

Она постепенно заговорила. Сначала это были короткие фразы, потом вопросы о пустяках, потом небольшие рассказы о книге, которую она читала. Голос её был тихим, немного потухшим, но был. Это был первый проблеск nadziei.

На улице по-прежнему было неуютно холодно, ноябрьская слякоть не отступала, и ветер пробирал до костей. В один из таких вечеров, когда они сидели, свернувшись калачиками на диване под пледом, она вдруг повернулась к нему.

«Мне холодно, Рейм,» — прошептала она, прижимаясь ближе.

Это было не просто физическое ощущение. Это был холод, что прошил её изнутри, холод от Митчелла, от ужаса бессилия. Рейм понимал. Он крепко обнял её, зарывшись лицом в её волосы.

«Я знаю, малышка,» — его голос был глухим, полным невыразимой нежности. — «Я знаю. Мы будем греться. Будем греться всегда.»

И в этот момент, в тепле его рук, в запахе её волос, Рейм почувствовал, как что-то внутри него отпускает. Он не просто хотел её согреть, он хотел, чтобы и *она* согрела его. Он был таким же израненным. Ему тоже было холодно.

...И в этот момент, в тепле его рук, в запахе её волос, Рейм почувствовал, как что-то внутри него отпускает. Он не просто хотел её согреть, он хотел, чтобы и *она* согрела его. Он был таким же израненным. Ему тоже было холодно.

Дни перетекали в недели. Сериз медленно, очень медленно, возвращалась. Она снова писала, пусть и о чем-то светлом, легком, избегая мрачных тем. Снова читала, гуляла по их небольшому саду, если Рейм был рядом, её охрана невидимо маячила по периметру.

Но одна тень, тяжелая и невысказанная, все еще висела между ними. Тень близости. Физической. Той самой, что доставляла им обоим острое наслаждение в их «играх» до Митчелла. Теперь она была отравлена воспоминаниями, страхом, его собственной виной за её плен. Он не настаивал. Не просил. Ждал. Но его тело, его душа, его собственник внутри него, изнывал. Он понимал, что ей нужно дать время, но и он сам тоже был изголодавшимся.

И вот однажды вечером, когда они сидели у камина, Сериз читала свою новую рукопись, а Рейм листал какие-то отчеты, он почувствовал, как её взгляд задержался на нём. Она смотрела на его руки, крепкие, сильные, которые так нежно её очищали после ада, и в то же время такими властными, что могли заглушить. Что-то изменилось в её глазах. Появился отблеск того прежнего, мудрого огня, но и болезненной решимости.

И тогда Рейм понял. Ей нужен был не просто комфорт, ей нужна была *его* сила. Ей нужно было знать, что она по-прежнему принадлежит ему, что Митчелл не сломал их до конца. Она знала его характер, его собственнические инстинкты, его потребность контролировать. И ей нужна была эта знакомая, пусть и болезненная, но такая родная форма безопасности.

Рейм отложил бумаги. Его движения были медленными, размеренными, но полными скрытой энергии. Он подошел к ней, взял её руки. Посмотрел прямо в глаза.

«Ты помнишь... как мы играли, Сериз?» — его голос был низким, почти шепчущим, но в нем звучала привычная властность, которая теперь была пропитана невыразимой нежностью. Он не *просил*. Он *напоминал*. Напоминал о том, что было их, что было их глубокой, интимной тайной, созданной только для них двоих.

В её глазах промелькнула смесь страха, ностальгии и... желания. Она видела, как он изголодался по ней. Чувствовала его потребность. И понимала, что эта близость, пусть и болезненная, была их якорем.

Он опустился на колени перед ней, его взгляд проникал в самую её душу. «Я не буду трогать тебя так, как он,» — его голос был как клятва, мрачная и нерушимая. — «Я никогда не причиню тебе той боли, что причинил он. Но ты... ты нужна мне, Сериз. Твоя покорность. Твоя сила. Твоё тело. Моя...»

Он не ждал ответа. Знал, что она понимает. Он взял прядь её голубых волос и поцеловал. Затем его рука скользнула к её шее, где так часто красовался чокер. Он не надел его, но его пальцы обхватили ее тонкую шею, намекая на их привычные игры, на его привычный контроль, который для нее был защитой.

«Малышка, мне нужно почувствовать, что ты здесь. Что ты моя. Полностью.»
Это не была просьба. Это было утверждение его власти, его собственничества, но с таким оттенком уязвимости, который делал его притягательным. Она видела его боль. Она чувствовала его потребность. И она знала, что он будет бережен. Что он будет контролировать *её* ради неё самой.

Он поднялся, подхватил её на руки. Сериз обняла его за шею, её голова уткнулась ему в плечо. Её тело всё ещё дрожало, но это уже была другая дрожь – дрожь предвкушения, привычки и глубочайшего доверия. Её прежняя "перчинка" в их отношениях теперь стала не просто наслаждением, а попыткой вернуть себе утраченное, попыткой очиститься от чужой грязи.

...Потолок спальни скрыл их от мира.

Рейм опустил Сериз на кровать, осторожно, словно она была из хрусталя. Нет, он не начнет с порки или чего-то жесткого. Не сейчас. Этот первый раз был не про привычные игры, а про очищение, про возвращение ей чувства принадлежности, безопасности, про восстановление их связи, которую так жестоко пытался разрушить Митчелл. Сегодня всё будет по-другому. Сегодня будет нежно, но с его фирменным контролем.

Он лег рядом с ней, притянул её к себе. Его тело, горячее и сильное, было для неё единственным источником тепла. Она прижалась, втягивая запах его кожи, его мужественности, его родного и опасного присутствия.

Рейм не раздевал её догола. Он оставил на ней её синий свитер, тот самый, что так подходил к её глазам. Сам тоже был еще в брюках, просто стянул рубашку и пиджак, которые не успел снять на кухне. Это было символично. Они не обнажались полностью, оставаясь "защищёнными", но при этом глубоко соединенными. Это было про желание согреть её своим телом, прочувствовать её рядом, без всяких барьеров, но с пониманием её свежей травмы.

Его руки ласково гладили её спину, сквозь мягкий свитер, его губы блуждали по её шее, за ухом, спускаясь к ключицам. Рейм мог. Тогда, до второй травмы, он все еще мог. Он чувствовал, как его тело просыпается, как изголодавшийся хищник, но он держал себя в руках, сосредотачиваясь на ней, на её реакции.

Он осторожно проник под свитер, его пальцы коснулись её кожи. Он чувствовал, как её тело вздрагивает от прикосновений, но это была уже не дрожь страха, а легкая, трепетная реакция на близость. Он целовал её, медленно, глубоко, пытаясь выжечь из её памяти мерзкие прикосновения Митчелла и заменить их своими, властными и любящими.

Когда Рейм решился, он сделал это очень осторожно. Он надел презерватив — ещё один слой защиты, ещё один знак его заботы. Затем вошел в неё, медленно, практически без движения, просто чтобы быть внутри, чувствовать её, ощущать её возвращение.

Сериз застонала, но это был не стон боли, а стон облегчения. Она вцепилась в его плечи. Они не двигались, просто лежали, соединенные, под тяжёлыми одеялами, ощущая тепло друг друга, биение сердец. Это был акт воссоединения, акт подтверждения. И даже в этой почти статичной близости, Рейм не забывал о своём контроле. Он держал её крепко, не позволяя ей отстраниться, закрепляя её принадлежность ему.

Это не было страстью, не было яростной игрой. Это было нечто большее. Это было исцеление. И обещание того, что Митчелл не сломил их. Пока еще не сломил.

)

...Рейм взял один из презервативов. Не спеша. Его движения были deliberate, показывая, что это не импульс, а осознанное решение. Он поцеловал её в губы, глубоко, пронзительно. И начал ласкать её тело, прислушиваясь к каждому её вздоху, каждому движению, ища тот отклик, который говорил бы ему — _она здесь. Она готова._

Сериз ответила на его поцелуй. Она не могла говорить словами прямо сейчас, но её язык, её нежный отклик, её тело, прижимающееся к нему, были красноречивее любых фраз. Она была согласна. Она доверяла ему. Она нуждалась в этом.

Рейм улыбнулся, его губы растянулись в самую редкую и самую искреннюю из его улыбок. «Тебе будет тепло, малышка,» — прошептал он, и его обещание было не просто о физическом тепле. Это было обещание утешения для её измученной души.

Он достал презерватив, его движения были теперь уверенными. Рейм снова, но не резко, вошел в неё. Это было не болезненно, не грубо. Это было возвращение. Он вошел в нее так же, как тогда, нарочно не двигаясь, просто заполняя её своим присутствием. Они сейчас были другими. Он был тем же Реймом, но более осознанным в своей боли и заботе. Она была той же Сериз, но с глубокими шрамами, которые теперь Рейм пытался зализывать сам.

Они лежали, соединенные. Он медленно гладил её по спине, по волосам. И начал говорить. Тихим, успокаивающим голосом.

«Помнишь нашу первую зиму в этом доме, Сериз?» — прошептал он ей в ухо, его тело лишь слегка подрагивало от сдерживаемого желания. — «Когда каминная труба забилась, а на улице был настоящий буран. Мы сидели в гостиной, зарывшись под кучей пледов, пили горячий шоколад с перцем. И ты пела мне какую-то глупую песенку про белого мишку...»

Он говорил об уюте. О тепле. О тех моментах, когда мир за окном мог быть враждебным, но здесь, в их доме, в их объятиях, было безопасно. Он не ждал, что она будет отвечать словами, просто продолжал, вспоминая мелочи, которые были для них обоих символом их убежища, их общей тихой гавани.

«А потом, помнишь, как мы построили этот домик из подушек в гостиной? И ты сказала, что это наш "бункер от плохих новостей". И мы проспали там целые выходные, пока весь город был в хаосе из-»

Он говорил, и каждое его слово было как кирпичик, выстраивающий заново их разрушенный мир. Он не двигался внутри неё. Его присутствие было просто... присутствием. Безопасным, тёплым, заполняющим. Целью было не достижение оргазма, а возвращение к себе, к тому, что они были всегда.

Сериз слушала. Из её глаз текли слёзы, но на этот раз это были слёзы не страха, а облегчения. Она чувствовала, как тепло разливается по её телу, как её сердце начинает биться ровнее. Рядом с ним, в нём, она снова чувствовала себя дома. В бункере от всех плохих новостей.