Человек в Исламе

Наследие Ницше — это не стройная и последовательная система, как у Канта, а конгломерат разобщенных и часто противоречивых фрагментов, заметок и афоризмов. Почти все его книги можно читать в любом порядке и начиная с любого места — это ничего принципиально не изменит. Отсюда сложность в реконструкции его мысли. Существует множество интерпретаций Ницше, которые трактуют его настолько различно, что возникает впечатление, будто речь идёт о разных авторах.

Всякого, что начинает читать Ницше, обжигает пламенная, титаническая энергетика, исходящая от его текстов, — черный огонь, пылающий между строк, как некая пульсация Ада, антинебес, пронизанных кровавыми молниями. И, опалённый этим пламенем, он уже не может до конца освободиться — Ницше застревает в сознании. А потому он был прав, когда написал о себе: «я не человек, я динамит».

И до сих пор Ницше остаётся последним словом западной мысли — в том смысле, что по сей день не нашлось никого, кто смог бы его превзойти или нанести ему такой же удар, какой он нанес христианству. Он подвергся бесчисленным интерпретациям, и, пожалуй, не было такого течения, которое не пыталось бы приспособить его к своим целям — включая ненавистные ему христианство и либерализм. Однако не возникло ничего такого, что сокрушило бы Ницше, оставило бы его позади, сделало бы его вчерашним словом западного мышления. Не нашлось такого Зевса, который столкнул бы титана Ницше с его философского трона. Его анти-солнце до сих пор в зените. Ницше околдовал западный континент, и никто не предпринял даже попытки освободиться от этих чар.

Из чего исходит Ницше, где его отправной пункт? Он исходит из такой вещи, как нигилизм. Слово «нигилизм» происходит от nihil, то есть «ничто». Ницше констатирует наступление эпохи нигилизма для западной цивилизации и, соответственно, для всего мира. «Нигилизм стоит за дверями: откуда приходит к нам этот самый жуткий из всех гостей?». «Высшие ценности обесценились», «Бог умер», мир подходит к точке ничто. Нигилизм, «самый жуткий из всех гостей», уже стучится в дверь.

«Смерть Бога» — это ницшевский парафраз для «смерти христианства». То есть христианский Бог умер, христианство как 1500-летний идеологический контур Запада уходит в прошлое — и Ницше ставит вопрос: что делать? И дает ответ, звучащий так: «переоценка всех ценностей».

Если представить учение Ницше очень кратко и очень упрощенно, то получится примерно следующее. Трагический, полный жизни мир древности, стоящий под знаком Диониса, был искусственно оскоплен резцом учений Сократа, Платона и особенно христианства. Возникла такая вещь, как мораль, призванная подавлять сильных и благородных в угоду рессентименту «рабов», то есть всех униженных, бесславных, жалких, больных. Слабость, доброта, болезнь были объявлены позитивными ценностями, а сила, жестокость, воля к жизни обесценены как нечто «плохое». В итоге наступило многовековое господство противоестественных ценностей, превративших человека в стадное, безобидное, скучное животное, в «последних людей». Но вот «Бог умер», христианство отходит в прошлое, наступает эпоха нигилизма, а потому пробил час для объявления войны старым ценностям. Дионис возвращается, мир становится ареной «воли к власти», вечного возвращения и Сверхчеловека. «Я вобрал в себя дух Европы — констатирует Ницше, — теперь я хочу нанести ответный удар». Это учение, как он считает, является одновременно и «самой крайней формой нигилизма», поскольку отрицает всё, на чём до сих пор держалась человеческая цивилизация, и его преодолением, поскольку утверждает «новые скрижали».

Он пишет в «Ecce homo»: «Я знаю свой жребий. Некогда с моим именем будет связываться воспоминание о чем-то чудовищном, — о кризисе, какого никогда не было на земле, о самой глубокой коллизии совести, о решении, предпринятом против всего, во что до сих пор верили, чего требовали, что считали священным. Я не человек, я динамит... Моя истина ужасна: ибо до сих пор ложь называлась истиной... Мой жребий хочет, чтобы я был первым приличным человеком, чтобы я сознавал себя в противоречии с ложью тысячелетий... Я благостный вестник, какого никогда не было, я знаю задачи такой высоты, для которых до сих пор недоставало понятий; впервые с меня опять существуют надежды. При всем том я по необходимости и человек рока. Ибо, когда истина вступит в борьбу с ложью тысячелетий, у нас будут сотрясения, судороги землетрясения, перемещение гор и долин, какие никогда не снились».

Маркс и Ницше сходны в том, что оба исходят из одинакового первоначального пункта — констатации смерти христианства, и вопроса: что теперь делать?

Дальше их мысли расходятся: Маркс предлагает люциферический проект «революции рабочего класса», то есть коллективного Каина, Иуды или Сатаны в логике заново воскрешенного гностицизма. Мы говорили, что у радикальных гностиков отрицательные библейские персонажи наделялись положительным значением. Поскольку мир сотворил «злой демиург» (отождествляемый с библейским Богом), то противостоящие ему персонажи — это на самом деле позитивные и даже героические фигуры, пытавшиеся вырваться из темницы нелепого мира. Это были «революционеры», бросившие вызов злу мироздания и его творцу.

То же самое утверждает Маркс, только совершенно в другой оболочке, соответствовавшей риторике 19-го столетия. Мир, по Марксу — это мёртвая материя, из которой новый гностический субъект в виде «пролетариата» выбивает искры света посредством «труда» и «революционной практики». Тем самым «пролетариат» оказывается коллективным Каином, Иудой или Сатаной, противостоящим «злому демиургу» в этой новой редакции старого гностического мифа.

А что предлагает нам Ницше? Он говорит, что коль скоро «Бог умер» и то, на чём в течение как минимум полторы тысячи лет держалась западная цивилизация, затряслось и стало распадаться, то давайте пойдём дальше, вооружимся молотом и разрушим всё это до основания, а затем исполним на обломках дионисийский танец, осуществим «переоценку всех ценности».

Прежде всего тут встаёт вопрос: если Бога нет, то что есть? И Ницше говорит: есть «воля к власти» и «вечное возвращение». Мир представляет собой плазматическое и совершенно бессмысленное, иррациональное движение некой воли, случайные структурации которой предстают для нас как «истина», «мораль», «реальность» и так далее.

То есть, по Ницше, мир есть пена на поверхности Хаоса. Упорядоченность — всего лишь иллюзия. Изнанка бытия — это сумасшедший танец слепых иррациональных сил. В индуистской мифологии Шива танцует. Сам Ницше, впадая в сумасшествие, танцевал в своей комнате в голом виде (таким увидела его хозяйка квартиры, подсматривая в замочную скважину).

В свою очередь, учение о «вечном возвращении» утверждает, что всё возвращается снова и снова в том же самом виде, как было. Как я сейчас сижу и записываю эту лекцию — так же я буду сидеть еще миллионы и миллиарды раз, до бесконечности. Всё будет повторяться по кругу. Сам Ницше говорил, что это странное учение пришло к нему на берегу озера Сильваплана как некое «откровение», и поначалу выражал его не иначе как полушепотом в кругу самых близких людей.

Учение о «вечном возвращении» — это в действительности не ответ на вопрос о смысле, а закрепление бессмыслицы. Ницше констатирует наступление эпохи нигилизма, утраты всех и всяческих смыслов. И ответ, который он дает на вопрос «что делать?», состоит просто в закреплении бессмыслицы навечно, в качестве некоего доктринального основания. Тот, кто выдержит такую бессмыслицу, станет «сверхчеловеком».

Итак, мы видим, что суть данного учения состоит не в чем ином, как в разрушении человеческого хейкеля и погружении человека в некую шизогенную реальность. Мир, рисуемый Ницше, — это в буквальном смысле мир шизофреника, в котором нет никаких точек опоры, ценностей, моральных критериев: текучая река хаоса. Именно так воспринимают реальность шизофреники. Их мир наполнен безличными мифическими потоками, беспощадным космическим ветром. Мы уже говорили, что шизофрения -  не просто медицинский диагноз: это гораздо более широкий феномен, связанный с проблемой ценностей и власти. Трудно сказать, Ницше поверил в этот миф, потому что он уже сходил с ума, или, наоборот, сошёл с ума, потому что поверил в этот миф. В любом случае, безумие Ницше было всего лишь приведением себя самого в соответствие с собственной философией.

Шизофреник — это в определенном смысле «сверхчеловек». Мы говорили, что он представляет собой уже совершенно иное существо, перешагнувшее границы и пределы «человеческого». В этом и состоит специфический ужас шизофрении, что у нас перед глазами рождается некое «другое», с которым невозможно найти общий язык. Шизофреника соединяет с нормальным человеком только внешняя физическая оболочка, которая, впрочем, у него тоже часто переживает странные трансформации (например, кататонические состояния). По данному критерию и проходит отличие шизофреника от невротика. Невротик — это человеческая личность, имеющая определенные психические проблемы. Он тоже может видеть галлюцинации, совершать странные поступки — но всё это в рамках одной личности. Такого человека можно понять, как-топомочь ему, даже несмотря на его неадекватность. В случае же шизофрении исчезает сама личность: не с кем больше находить общий язык, перед нами другое существо, находящееся за пределами «человеческого, слишком человеческого», как и «по ту сторону добра и зла». Мы не можем понять его, мы не в состоянии даже сочувствовать ему, и он тоже не понимает нас и не испытывает никаких эмоций в отношении нас. Обычные люди находятся где-то на крайней периферии мира шизофреника; в конечном счете, они ему просто мешают, как другой биологический вид. Обычно шизофреники абстрагируются от окружающего общества и не обращают на нормальных людей никакого внимания. Если же те и становятся предметом их интереса, то только в рамках их собственной картины мира. Шизофреник может убить своего отца, мать или ребёнка и не испытывать никаких угрызений совести по данному поводу. В том мире, где он живёт, это представляется как железная «необходимость» или «приказ высших сил».

Ницше говорил, что людьми будущего станут те, кто выдержит тяжесть учения о вечном возвращении. Это всё равно что сказать: людьми будущего станут те, кто выдержит тяжесть шизофрении. Но суть в том, что тяжесть этого невозможно вынести, потому что больше нет того, кто будет это выносить. Нет «я», нет субъекта, нет личности. Есть пустая оболочка, черное зеркало, через которое гуляют блики, волны, потоки. Если бы Ницше вернулся из своего шизофренического плавания, мы могли бы поверить ему и его обещаниям. Но он не вернулся оттуда.

И, взглянув на путь Ницше, на его биографию, мы увидим такую странную вещь: он сам как личность был полной противоположностью своих идеалов. Он восхвалял жизнь и здоровье, будучи слабым и больным. Прославлял оргиазм плоти, не имея никаких отношений с женщинами. Учил, что высший закон — это право сильного, но сам был безобиднейшим человеком, ведущим уединенный и тихий образ жизни. Проповедовал аморализм и «падающего — толкни», являя образцовый пример конвенционной морали и бюргерского приличия. Никто так грубо не попирал учение Ницше, как сам Ницше.

Читая воспоминания о нём его современников, поражаешься, насколько другого человека они описывают — как будто «Заратустра» и «По ту сторону» написаны совершенно иной личностью. Возникает ощущение, что учение Ницше было составлено им не благодаря, а вопреки своей собственной натуре.

Другой важный момент состоит в том, что в личном мифе Ницше уделена особая роль теме страданий. Его болезнь — неизменный герой и спутник его книг. Читая об этом, особенно в его автобиографическом произведении «Ecce homo», а также в письмах, мы замечаем такую странную вещь: он не пытается преодолеть свои страдания, а наоборот, как бы культивирует их. Обычно больной человек старается излечиться от болезни. Но Ницше всерьез не предпринимал подобных усилий. Он не имел даже определенного диагноза. И вырисовывается такая картина, что болезнь была нужна ему, являлась необходимым условием его творчества. Если бы не было этой загадочной болезни, то не было бы самого феномена Ницше.

Болезнь Ницше не поддается никакой диагностике, даже усилиями современной медицины. Он жалуется на постоянные приступы боли, рвоту, слабость, потерю зрения, паралич, — и так в течение многих лет, — но это не похоже на клиническую картину ни одного из известных заболеваний. С чем это связано? С тем, что в действительности его болезнь была не столько болезнью, сколько средством самоинициации. «Шаманской болезнью», если угодно. В определенном смысле Ницше сам вызвал её. Без шаманской болезни нет шамана — и без болезни Ницше не было бы Ницше.

Мы говорили, что путь языческой, созерцательной инициации начинается с погружения себя в состояние «нигредо», спуска в Ад, крайних и жестких страданий, призванных разрушить привычные границы человеческой формы, снести границы и фильтры человеческого хейкеля. Считалось, что после этого индивид мог перейти в новое, сверхчеловеческое состояние. Датский путешественник Кнут Расмуссен беседовал с одним шаманом на Аляске, и тот рассказал ему, как проходит шаманское посвящение, как человек становится шаманом. В числе того, что он сказал, было: «Единственная настоящая мудрость живет далеко от людей, в полном одиночестве. Получить её можно лишь через страдания. Только уединение и лишения открывают душу для того, что спрятано». Трудно отличить эти слова от какой-тоцитаты из трудов Ницше. Если вставить её в любой из его текстов, читатель не заподозрит подмены; даже специфический ницшеанский стиль тут соблюдён.

Если где-то и следует искать разгадку страданий Ницше, так тщательно пестуемых и культивируемых им самим, так это здесь. Он пытался инициировать сам себя — вопреки самому себе, вопреки сопротивлению своей натуры: бросился в морскую пучину безумия, «нигредо», чтобы взрастить из себя нового человека.

Ни в каких поступках Ницше, ни в чем из того, что он делал в своей реальной жизни, не проявляется ни малейших следов его учения. Его поведение в повседневной жизни было именно что «человеческим», и это и есть то, что вызывает в нас сочувствие и симпатию к нему, когда мы читаем его историю. Если бы Ницше вёл образ жизни, отвечающий его идеям — как это делал, например, его последователь Кроули, — его личность вызывала бы отвращение, что, в свою очередь, отразилось бы и на восприятии его учения. То есть, сочувствуя и сострадая Ницше, люди в действительности сострадают в нём тому, что как раз противоречит его идеям.

Биография Ницше представляет собой историю того, как постепенно им овладевали некие силы, поглотившие его изнутри. Сначала это нормальный человек, здоровый, полный энергии, вращающийся в обществе. Учитель Ницше, мэтр филологии Ричль, писал о нем 24-летнем, в одном рекомендательном письме: «Сейчас ему 24 года: силён, здоров, отважен, крепок телом и духом». Но примерно к тридцати годам у него наступает период отдаления от людей («шаманского одиночества»), странных физиологических симптомов и появления тех книг, по которым мы и знаем «ницшеанство». И вот уже о себе 36-летнем он пишет: «В тридцать шесть лет я опустился до самого низшего предела своей витальности». Все синдромы тут схожи с признаками «шаманской инициации», когда начинающий шаман отделяется от общества, ведет одинокий и странный образ жизни, испытывает ужасные страдания, его посещают духи... И сам Ницше неоднократно намекает, что его тексты — это итог нечеловеческой инспирации некими силами. В черновых заметках он делает такое признание: «В молодости я встретил опасного бога и никому не хотел рассказывать, что тогда произошло в моей душе – как хорошего, так и плохого. Так я постепенно научился молчать, как учатся говорить, чтобы уметь молчать о главном». Или возьмём знаменитый отрывок из «Ecce homo»: «Есть ли у  кого-нибудь в конце девятнадцатого столетия ясное понятие  о том, что поэты  сильных эпох называли инспирацией? В противном случае я хочу это  описать.  При  самом  малом  остатке  суеверия действительно  трудно защититься от представления, что ты только  инкарнация, только рупор, только медиум сверхмощных сил. Понятие откровения в том смысле, что  нечто внезапно с  несказанной уверенностью  и  точностью становится видимым, слышимым  и до самой  глубины  потрясает  и  опрокидывает человека,  есть  просто  описание фактического состояния. Слышишь без поисков; берешь, не спрашивая, кто здесь дает;  как  молния,  вспыхивает  мысль,  с   необходимостью,  в  форме,  не допускающей колебаний, — у меня никогда не  было  выбора. Восторг, огромное напряжение  которого  разрешается порою  в  потоках  слез, при котором  шаги невольно  становятся  то бурными,  то медленными;  частичная невменяемость с предельно ясным сознанием бесчисленного множества  тонких дрожаний  до самых пальцев  ног... Все  происходит в высшей степени  непроизвольно, но как бы  в потоке чувства свободы,  безусловности,  силы, божественности...»

Итак, история Ницше — это история постепенного разрушения человеческого хейкеля силами, с которыми он вступил в контакт, но которых сам же боялся. Он то сопротивлялся им, то с радостью шёл навстречу. А потому как человек он вызывает несомненное сочувствие своими страданиями, но при этом следует помнить, что чем дальше заходило дело, тем больше человеческое в нем вымывалось нечеловеческим — пока полностью не уничтожило его. «Если смотришь в бездну, то бездна начинает смотреть в тебя» — он имел право это сказать.

Таким образом, через Ницше огромный поток деструктивных сил устремился в человеческую историю. Он как бы приоткрыл для них створку. Это были те же самые силы, которые проявляли себя в психобреде шаманов и созерцателей, в галлюциногенных богах и шизогенных мифах. Они правили бал на заре истории, и вот спустя тысячелетия появился человек, попытавшийся снова разжечь великий пожар шизофрении и прорваться к дописьменной стадии, где шаманы и экстатики купались в морях галлюциногенного опыта.

Отсюда его презрение к чтению и вообще к письменной культуре. Сам стиль его книг пытается преодолеть наследие письменности, взломать его изнутри. Тексты Ницше распадаются на мириады фрагментов, то повторяющих одно и то же, то несущихся куда-то в безумном галопе экстаза: их можно читать с любого места, как из начала в конец, так и из конца в начало. В этом плане показательно, что его главный труд — «Воля к власти» — так и остался на уровне фрагментов, собранных после его смерти сестрой.

Итак, «переоценка всех ценностей» — это разрушение человеческого хейкеля и возведение на его месте перевёрнутого хейкеля сатаны. Обратите внимание: в своей критике морали Ницше с завидным упорством ставит «силу» на противоположную от моральных качеств чашу весов. То, что сильно — зло, несправедливо, жестоко.... То, что слабо — добро, справедливо, сострадательно... Короче, говоря, по Ницше, «сильное» всегда аморально. Мораль и нравственные качества — удел слабых, ничтожных, неудачников. Это учение представляет собой не что иное, как полное извращение всех правильных пропорций.

Посмотрим, как обстоит дело в действительности. Все мы сотворены как хейкель таухида. Люди созданы на сияющей фитре истины, через форму которой Творец дал познать Себя для них: «Кто познал себя — познал своего Господа». Такова человеческая форма, которая состоит из границ и качеств, и её границы и качества — это сила, добро, справедливость, красота, прощение, знание, целомудрие, храбрость, честность и терпение. И когда люди были призваны к этой человеческой форме через пророков и имамов, но отвергли данный призыв и забыли его, их форма была заменена сатанинской формой, которая также состоит из определенных качеств, и это — слабость, зло, жестокость, угнетение, уродство, невежество, распутство, сомнение, трусость, ложь и нетерпение. И эта замена подобна тому, как прекрасный человек в искривлённом зеркале видит своё лицо в образе собачьей морды. Существуют специальные зеркала, которые так искажают отражение, что человек, смотрящийся в них, видит себя в образе собаки.

Итак, своим приобретённым образом человек отходит от этой естественной фитры, на которой был создан, так что постепенно начинает видеть истину ложью, а ложь истиной, — подобно тому, как в искривлённом зеркале он видит вместо своего образа морду собаки. Человек сотворен «в лучшем сложении» (95: 4), потому что является сифатом (описанием), через который дал знать о Себе Творец. Но своими деяниями он ввергает себя в «нижайшее из низших» (95: 5), подобно тому как в искривленном зеркале лицо человека выглядит как морда собаки. И зеркало тут — деяния, а отражение — форма человека, повернутая в обратную сторону от фитры. И это и есть то, о чем Коран говорит, передавая слова Иблиса: «Я прикажу им, и они исказят творение Аллаха» (4: 199).

А потому, все люди без исключения знают истину посредством своей первоначальной формы, на которой они были сотворены, но в то же время отвергают её своей второй искажённой формой, которую они сами приобрели. И по этой же причине, как мы уже говорили, если такие личности как Ницше чем-то и привлекают других и вызывают сочувствие, то только тем, что осталось в них от первоначальной человеческой фитры.

И вот это «искажение творения Аллаха» становится итогом западной истории, выраженном в учении таких фигур, как Ницше и Маркс. Эти двое открыли двери, через которые в человеческий мир ворвались силы хаоса и разрушения.

И поскольку сатанинские сифаты (качества) представляют собой переворачивание сифатов человеческой формы, они являются воплощением слабости, а не силы. Их основа — это ничто, тогда как основа сифатов человека — сила и богатство через поддержание Того, Кто Силён и Богат. И поэтому «сила» стоит в ряду человеческих сифатов, наряду с добром, состраданием и красотой, а «слабость» — сифатов сатанинских, наряду со злом, жестокостью и несправедливостью: «Сатана обещает вам бедность и велит творить мерзость» (2: 268). «Обещает вам бедность» — то есть призывает к этому переворачиванию вашего хейкеля, чтобы построить его на ничто и бытийной нищете. А потому богатство в бытийном смысле — тоже из числа человеческих сифатов, равно как и сила.

И осознав это, мы поймём, что, смотрясь в зеркало философии Ницше, западная цивилизация увидела морду собаки, перевёрнутый и искажённый хейкель вместо формы блага, силы и красоты. То, что он называет «сверхчеловеком» — это черный двойник человеческой формы, родившийся из факта «смерти Бога» на исходе дуалистической христианской цивилизации. Если «Бог умер», то и человек тоже умер. Ницше понимает это и спрашивает, кто должен явиться на смену мёртвому Богу и мёртвому человеку? И говорит, что это должен быть Сверхчеловек. На место иерархии, венчаемой человеческим хейкелем, через который Бог дал познать Себя Самого ему самому, должна прийти иерархия силы, венчаемой другими могуществами. Но эта сила на самом деле украдена из числа сифатов человеческой формы и поставлена туда, где должна стоять слабость. Данная фундаментальная перестановка является одной из основ ницшеанской философии, благодаря которой она продолжает вводить в заблуждение западное человечество вплоть до настоящего времени.

Иными словами, в ницшеанском учении речь идёт о возведении хейкеля, противоположного человеческому, но при этом тут очень хитро совершается перестановка, которую обычному читателю трудно уловить: все качества черного двойника стоят под знаком «силы». Тогда как качество «силы» относится только к человеческой форме, и фундаментальную причину этого мы объяснили выше: человеческий хейкель является первичным, а сатанинский  — вторичным, возникшим в результате его искажения, то есть отражения в кривом черном зеркале его деяний. А потому ряд качеств, прославляемых Ницше как альтернатива морали и старым ценностям — жестокость, несправедливость, воля к власти — этот ряд стоит под знаком фундаментальной слабости, а не силы.

Итак, Ницше берёт темную сторону человека и помещает её прямо в центр человеческого существа. Свет изначальной человеческой формы, его фитры, его бытия едва достигает этого черного зеркала, как сияние потухшей звезды. Чернота зеркала меняет свет на тьму. Возникший в итоге фантом, от которого иррадируют энергии зла и насилия, Ницше называет Übermensch’ем, «Сверхчеловеком».

Можно интерпретировать этот образ по-разному, тем более что неоднозначность самого Ницше предоставляет тут обширное поле для толкований. С одной стороны, Сверхчеловек — это титан, черное существо, стоящее над бездной и заклинающее ничто. Христианский Бог «умер», чтобы превратиться в движение стихийных сил мощи и прогресса, науки и техники. Справиться с их вызовом человек уже не способен, он должен превратиться в другое существо, в Сверхчеловека. Это движение осмысляется Ницше как героический или, лучше сказать, демонический вызов всему человеческому.

Это — технический Сверхчеловек. Возможна другая трактовка данного образа: Сверхчеловек как великий маг, как оператор, овладевший мировым древом. Фигура, актуализирующая в себе это самое «Über», собственно «над»-человеческие пласты и уровни. Мы уже говорили, что преодоление человека — это базисная предпосылка языческой традиции. Сам по себе человек не имеет никакой ценности, его вообще не должно существовать: должно быть что-то иное на его месте — божество, мировое ничто, первоначало, сверхчеловек.

С другой стороны, Сверхчеловек у Ницше — это просто антипод христианского святого. Ницше берёт христианскую модель человека как объятого первородным грехом, безнадежно испорченного, слабого, виновного, смиренного, идущего против жизни — и наделяет его противоположными чертами: сильного, буйного, страстного, жестокого, аморального, витального. Получается «Сверхчеловек». То есть Ницше мыслит всё в той же дуальной логике западной цивилизации: «или-или». Не случайно он связывал фигуру «Сверхчеловека» с образом «Антихриста»

И, в принципе, все эти толкования можно соединить в таком понятии, как Wille zur Macht — «воля к власти», или можно переводить как «воля к мощи». Сверхчеловек — это носитель «воли к власти» — той самой, посредством которой искушал человечество Иблис: «Не указать ли тебе на древо вечности и непреходящей власти?» (20: 120). И тут мы можем точнее сказать, чем был ницшеанский Сверхчеловек. Сверхчеловек — это хейкель сатаны, выросший на обломках распавшегося человеческого хейкеля и протянувший руки из бездны ничто к древу абсолютного вилаята.

И в этом плане безумие Ницше стало следствием неспособности вырастить из себя «Сверхчеловека», подняться из состояния нигредо, в котором он сам себя погрузил. Ницше пытался разрушить себя и собрать заново в новом, «сверхчеловеческом» строении. Но силы, с которыми он заключил контракт на этом пути, не отпустили его: чёрные воды сомкнулись над его головой. Точно так же не сработал нацистский эксперимент с погружением Европы в «нигредо», из которого должны были родиться «новый мир» и «новый человек».

Ницше оказался несостоявшимся, провалившимся Дионисом. Безумие Ницше знаменовало собой тупик — тупик европейской культуры и тупик его собственного бытия. Он пришел в никуда, он поставил эксперимент и сам же дал на него ответ. А потому я совершенно не стал бы присоединяться к хору плакальщиков по поводу так называемой «трагедии Ницше»: если человек решил заключить пакт с богом безумия, то что удивительного в том, что он сам кончил безумием?

«Бог безумия» — это Дионис, учеником которого Ницше себя называл. Он же — бог вина и экстаза из древнегреческого пантеона. У греков было солнечное божество Аполлон, ограничивающее и придающее форму вещам, и был Дионис, который, наоборот, растворяет все формы в некоем черном безумии, в потоке метаморфоз. Как мы уже не раз говорили, языческие боги — это джинны. «Они поклонялись джиннам» (34: 41), говорит Коран. «Мужи из числа людей прибегали к мужам из числа джиннов, но они лишь добавляли им безумия» (72: 6) И мы также упоминали, что греки являлись по существу психонавтами, плавающими по просторам «большого космоса» в кораблях галлюцинации. Они стояли на самом деле очень близко к Индии; греческая культура — это дальняя родственница индийской. Смотря на сегодняшнюю Индию, мы примерно можем представить себе, чем была исчезнувшая античная культура.

По меньшей мере, греки гораздо ближе к Индии, чем к современной западной цивилизации, хотя последняя и считает себя их преемницей. Сам Ницше сильно заблуждался в своих оценках античности. Например, он думал, что концепция вечного возвращения является эллинистической, тогда как это совершенно не так. Потому что для греков нет никакого восстановления, никакого перехода и возвращения из цикла в цикл, из эона в эон. В конце цикла Космос неминуемо и необратимо сгорит, и всё, что в нем было (включая богов), так же необратимо и навсегда исчезнет и никогда не будет восстановлено. Затем из огня родится новый Космос и новый эон, но это уже будет, как говорится, «совсем другая история».

Отсюда пессимизм античности, так резко констрастирующий с ницшевским оптимизмом. В настоящей эллинской и вообще языческой парадигме блаженство не может наступить в конце цикла, железный век не может смениться золотым. Воды Иордана никогда не поворачиваются вспять. Космос неминуемо угасает, бытие сжимается, на смену золотому веку наступает медный, а потом железный. Следующее состояние мира всегда хуже предыдущего. В этой перспективе «сверхчеловек» не может прийти на смену человеку. Если что-то и придёт ему на смену, так это обезьяна или «последний человек». Поэтому, что тут можно сделать, исходя из такой ситуации? Самый лучший выход — это молча и без особой помпы раствориться в безликом Абсолюте, из которого всё и происходит — и это то, что предлагал Платон и вообще античные философы, единодушные здесь с индийскими брахманами. Ницше не хочет замечать всего этого, что довольно странно для классического филолога.

И мы видим тут, что Ницше, как и его старший современник Маркс, просто беззастенчиво эксплуатирует эсхатологические энергии, открытые авраамической парадигмой. В монотеистической картине мира бытие и история движутся к некоему финалу, реализации, более высокому состоянию — в полной противоположности к языческому взгляду, согласно которому мир способен лишь деградировать, так что, в конце концов, Космос сгорит, потом родится новый цикл и новый Космос, который тоже сгорит, и так бесконечно... В действительности развитие мироздания происходит от более низкой стадии к более высокой, потому что его вращение совершается не вокруг себя самого, а вокруг воли Творца, для которой нет конца и нет предела. Таклиф, являющийся духом бытия, не может быть реализован, кроме как через дугу нисхождения и следующую за ней дугу восхождения, за которой следует поднятие вверх до бесконечности. И день великого сбора — это повеление и мост, протянутый от вечности до вечности, по которому мы идём в этом мире, хотя и не видим его. Как сказал Имам Садык: «Установлено познание, но они забыли это место. Однако они вспомнят его когда-то». И это — совершенный ответ «да, мы свидетельствуем» на вопрос: «Разве Я не ваш Господь? И разве Мухаммад не ваш пророк? И разве Али и Имамы из его потомства — не ваши Имамы?»

И отсюда такая фундаментальная вещь, как «эсхатологизм» или «мессианство» в монотеистической парадигме. В иудаизме и христианстве — поскольку они построены на общей с Исламом основе — тоже есть эти моменты, и поэтому иудаизм говорит, что в конце концов придёт Мессия, а христиане верят во второй приход Христа, Судный День и будущий мир. Но тут показана только часть картины, как бы через замочную скважину, общую картину мы видим в Исламе, и только в Коране и хадисах есть объяснение, почему это так.

Однако давайте вернёмся к Дионису, этому греческому божеству, заново воскрешённому Ницше. Иногда он предстаёт как некий жуткий бык, монстр, засевший где-то в самой бездне. С его культом были связаны такие вещи, как дикие оргии. Женщины, называемые менадами или вакханками, впадали в транс, услышав призыв Диониса, гонялись по лугам и горам и голыми руками раздирали животных, которых встречали по пути, а иногда и людей. В этот момент в их руках появлялась сверхъестественная сила: говорили, что они могли растерзать стадо быков. Итак, культ Диониса был связан с нарушением всех мыслимых правил, всех запретов, с впадением в безумный транс, в котором происходит снятие человеческих фильтров, то есть расчеловечивание человека. И интересно, что средневековые «шабаши ведьм» — это, скорее всего, не что иное, как пережитки дионисийского культа. Если продлить этот культ назад, то мы увидим, что его истоки восходят к практикам еще более древнего шаманизма.

И вот Ницше призывает к этой картине, призывает бежать обратно, в античность, к грекам. Спасаться в дионисическом оргиазме от технического мира, выросшего на жестком дуализме, — мира колючих понятий, где всё разложено по полочкам. Отсюда его свирепая ненависть к христианству — он понимает, что вот эта высохшая, пустынная реальность модерна выросла в конечном счете из него.

Но при всём этом надо понимать такую вещь: Ницше не вышел за рамки христианства, он лишь сделал выводы, к которым оно подвело западную цивилизацию за полторы тысячи лет своего доминирования. Мы уже говорили, что тезис «Бог умер» — это абсолютно христианский тезис: Бог умер на кресте, стал человеком и умер. В свою очередь, в ницшеанском «сверхчеловеке» легко угадывается христианский «богочеловек» — человек, ставший Богом. Точно так же, как он угадывается в идеале «нового человека» строителей коммунизма. В практике вождей большевизма, на десятилетия превративших Россию в кровавый ад, тоже было что-то«ницшеанское»: они считали себя стоящими выше морали, выше любых запретов, ценностей и норм, подобно веселому и жестокому ницшеанскому зверю. «В том-то и сатанинская сила их, — писал И. Бунин, — что они сумели перешагнуть все пределы, все границы дозволенного, сделать всякое изумление, всякий возмущенный крик наивным, дурацким. И все то же бешенство деятельности, все та же неугасимая энергия, ни на минуту не ослабевающая вот уже скоро два года. Да, конечно, это что-тонечеловеческое. Люди совсем недаром тысячи лет верят в дьявола. Дьявол, нечто дьявольское несомненно есть».

Конечно, мы не говорим, что эти люди сознательно заимствовали что-то у Ницше: скорее, это был общий «дух эпохи», который каждый выражал сходным образом. Христианский «богочеловек» сначала стал «человекобогом» (человеком, занявшим место Бога), а затем и «зверочеловеком».

Вспомним, что Коран говорит по поводу доктрины «богочеловечества»: «Они говорят: “Милостивый взял Себе сына”. Вы совершили вещь ужасную. Небо готово расколоться, и земля готова разверзнуться, и горы готовы рассыпаться в прах от того, что они приписали Милостивому сына» (19: 88-91).

И разве земля действительно не разверзлась?

И тут на ум приходит такой момент, рассказанный Овербеком, другом Ницше. Получив от него безумные письма, он заподозрил неладное и срочно выехал к нему в Турин. Зайдя в комнату своего друга, он увидел его в явно неадекватном состоянии: Ницше то громко пел, то начинал танцевать и прыгать. Но вдруг, вспоминает Овербек, он начал — я цитирую — «он начал невообразимо приглушённым голосом говорить тонкие, удивительно прозорливые и непередаваемо страшные вещи о себе как преемнике мёртвого Бога».

Вот тут мы как будто улавливаем тонкую нить всего того, что произошло...

Потому что в основе этого утопического движения, самораскручивания западной цивилизации лежит сюжет о вживлении Бога в человека и историю. Должно наступить такое состояние, в котором человек станет на самом деле воплощенным Богом. Официальная доктрина средневековой церкви предлагала компромиссное понимание: церковь есть «град Божий», существующий наряду с «градом земным». Однако по мере распространение радикальной христианской проповеди, чему способствовало также изобретение книгопечатания в середине 15-го века, люди стали желать воплощения богочеловеческого состояния наяву, в реальной истории. Выводы из доктрины «богочеловечества» были сделаны — и как пар, выпущенный под напором, закрутили гигантский исторический маховик.

Характерно, что первая из европейских революций Нового времени — английская — была религиозной. Она проводилась радикальными христианскими фанатиками («пуританами») и вдохновлялась учением Кальвина. Идеология пуритан состояла в том, что вот уже сейчас должно быть построено идеальное общество «чистых» и «избранных», «царство святых». Богочеловеческий идеал должен спуститься во тьму мира немедленно и кардинально изменить его, преобразовать из тьмы в свет. Эти фанатики казнили короля, однако, как и следовало ожидать, утопия не принесла никаких плодов: на смену королевскому режиму пришла гораздо более жестокая диктатура Кромвеля, учинившего геноцид ирландцев.

Уже через столетие этой идее станет тесно в рамках христианства, и она повернется против него. Французская революция — второе крупнейшее революционное потрясение — была открыто антихристианской. Последствия этой революции ещё более разрушительны: экономический крах, голод, террор, геноцид населения Вандеи, а потом мировые войны и диктатура Наполеона.

Третья революционная волна — это марксизм, приведший уже к самым страшным разрушениям во всей истории человечества. То есть мы видим, что каждая последующая революционная волна оказывалась разрушительнее предыдущей. Утопический кошмар развивался по нарастающей.

По сути, ницшеанство было еще одной такой революционной идеологией: но только Ницше идёт дальше — должно быть построено не новое общество (как по Марксу), а ни много ни мало новое человечество. «Человек» как вид должен отмереть, и ему на смену придёт новый вид под названием «сверхчеловек». Как и предыдущие утописты, Ницше не утруждает себя тем, чтобы хоть как-тоописать модель этого светлого будущего, отделываясь общими фразами и поэтическими метафорами. Все утописты, начиная с пуритан, указывали на будущее состояние как на нечто «прекрасное» и противоположное нынешнему негативному состоянию. Больше они ничего не говорили. И каждый раз, когда их фантазии пытались воплотить на практике, это приводило к еще более худшему положению дел, чем было до того.

Все эти утопии, не исключая и ницшеанской, исходят из одной и той же матрицы, из западной утопии номер один — утопии воплощенного Бога.

Главное отличие утопического мышления — это стремление к трансформации. Утопистов не устраивает существующее состояние. Им обязательно надо что-то менять, радикально преобразовывать общество и саму природу человека. Мы уже объясняли истоки такой установки. С одной стороны, это дуалистическое мышление, которое расценивает нынешнее состояние мира как что-то «плохое» и «злое». С другой, это христианское вживление Бога в человека. Если Бог вмонтирован в человека, если божественное «опрокинуто» в человеческое, то это формирует некий неосуществимый идеал. Мир «зол», мир «плох» и «испорчен». Мир — это некое черное искусственное пространство, которое надо преобразовывать, пытать и изменять. Но в такой мир заброшено божественное начало, которое страдает в нем и не может удовлетвориться существующими условиями. Ибо это — страдающее божество в ужасной реальности. Следовательно, должно быть достигнуто такое состояние, когда мир надо как-то трансформировать, чтобы он начал соответствовать идеалу, этой брошенной в него божественности.

Построенная на таких основаниях цивилизация достигла невероятного успеха, высвободив огромные энергии и силы. Она просто была обречена на успех в плане контроля над этим миром и его преобразования. Злой и черный мир как исходная точка отталкивания — богочеловеческое существо, сияющее над этим миром, как конечная цель движения: такая модель привела к построению цивилизации исторического апокалипсиса, постоянно влекомой вперёд духом утопии.

Это дух нашел частичное воплощение в либеральной модели «общества всеобщего благосостояния», построенного во второй половине 20-го столетия. Пожалуй, это единственная из утопий, которая получила реальное историческое осуществление. Другие утопические проекты, будь то марксизм или национал-социализм (во многом построенный на ницшеанской идеологии), довольно быстро исчерпали себя. И, быть может, успех либеральной модели связан с тем, что она не настолько оторвалась от фитры, как другие. Она признает, хотя бы на словах, частную собственность, неприкосновенность жилья и личности, права и свободы людей...

Но сам же её успех таит в себе и её крах. Ибо построение искусственного общества, основанного на разрыве с естественной фитрой человека, влечет за собой неминуемую расплату. Современные западные люди, увлеченные утопией всеобщего благосостояния, не хотят рожать детей. Утопия вступает в противоречие с естественными условиями размножения и воспроизводства культуры. А это влечет за собой процесс вымирания, что через ряд десятилетий может привести к исчезновению данного общества с лица земли.

Это уже не говоря об уничтожении мира технологиями этой цивилизации. Фактически искусственная цивилизация современности сбрасывает свои проблемы на будущие поколения. Расплатой за кратковременное процветание стран первого мира в рамках либеральной технической утопии станет несчастье наших потомков, которые обнаружат себя в разрушенной, отравленной природе, посреди огромной свалки, с закончившимся запасом невосполнимых ресурсов. На них же обрушится и гигантский долговой пузырь, за счет которого развивается современная экономика. Нечего и говорить, что политические режимы в таких условиях тоже вряд ли будут либеральными и демократическими. Состояние современного общества подобно мимолетному удовольствию морфиниста, за которым последует неизбежная ломка. Оно живёт настоящим в ущерб будущему.

Давайте, например, посмотрим, как работает современная финансовая система. На протяжении почти всей истории человечества деньгами выступали драгоценные металлы — золото и серебро. Во время Французской революции они впервые стали заменяться бумажными ассигнациями. Их еще можно было обменять на золото. Однако в 1971 году привязка денег, то есть долларов, к золоту была отменена (мы сказали «долларов», потому что в мире фактически существует только одна валюта — доллар — а все другие, включая евро, представляют собой его производные). Деньги превратились в бумагу или электронный поток единиц и нулей, ничем не обеспеченный. Если вам предложат продать свою квартиру или машину за несколько листков нарезанной бумаги, согласитесь ли вы на это? Ответ очевиден. А между тем именно это и происходит в современной экономике. Реальные блага продаются и покупаются даже не за листки бумаги, а за электронные единицы и нули, то есть за некие совершенно виртуальные символы. Единственное, что заставляет каждого из нас соглашаться на такие сделки — уверенность, что завтра на эти же листки бумаги или цифры на нашем электронном счету мы сможем купить какие-то другие реальные блага. А теперь представим, что такой уверенности нет. Доллары стали стоить не больше бумаги, на которой они напечатаны, а электронные счета не стали стоить вообще ничего. Это и есть тот крах, к которому идёт современная экономика. Когда это произойдет? Это произойдет тогда, когда критическая масса обладателей этих электронных единиц и нулей потребуют дать им за них реальные блага. И окажется, что таких благ просто нет, что эти единицы и нули — всего лишь единицы и нули, и ничего больше. И тогда вся система посыпется, как карточный домик.

Виртуальных денег можно нарисовать сколько угодно. Когда вы выпускаете такие деньги, то фактически берете в долг. С 1944 года доллары были кредитными обязательствами США, гарантированными золотом. То есть каждый доллар был долговым обязательством американского государства выдать вам столько-тозолота в случае предъявления этого обязательства. Однако в 1971 году, после кризиса с Францией, когда Де Голль отправил в США несколько барж, груженных долларами, с требованием отдать за них золото, США просто-напросто отказались это делать и вышли из так называемых Бреттон-вудских соглашений, гарантировавших золотое обеспечение своей валюты. После этого доллар отправился в свободное плавание, избавив себя от всякой привязки к реальной экономике. Если у вас не могут потребовать золото в обмен на бумажки, вы можете нарисовать таких бумажек сколько угодно. Каждая из таких бумажек или ноликов на электронных счетах — это долговое обязательство Америки. То есть по факту все люди и организации в мире обмениваются между собой виртуальными долгами США, рассчитываясь ими за реальные товары и услуги.

И вот этот долг стал нарастать, как грозовая туча. Сегодня совокупный долговой пузырь превышает 200 триллионов долларов, то есть во много раз превосходит совокупный продукт мировой экономики. Эти долги никогда не будут отданы, их невозможно отдать. А между тем на таком долге основана вся модель функционирования современной экономики. Золота мало, у него есть естественные пределы, а потому вы не в состоянии бесконечно субсидировать экономику. На реальные золотые деньги вы не можете совершать ненужные полеты на Марс, вкладываться в бесполезный искусственный интеллект, кормить миллионы бездельников, разводить трансгендеров и половых извращенцев. При золотой системе экономика вынуждена ориентироваться на реальные вещи и удовлетворение реальных потребностей. И дальше идёт такая цепочка: экономика, ориентированная на реальные потребности, выводит на первый план мужчину как добытчика — соответственно восстанавливается естественная патриархальная система — соответственно, увеличивается рождаемость... Всё встаёт на свои места, возникает естественное общество. При системе воздушных денег вы можете финансировать что угодно и сколько угодно, вы имеете возможность выводить искусственное общество — но платить за эту оргию вы заставляете будущие поколения. Потому что долговой пузырь рано или поздно лопнет. Никто не знает, когда и при каких обстоятельствах это случится, но это обязательно случится. Долги не могут накапливаться до бесконечности. Существуют люди, образ жизни которых состоит в том, что они живут в долг. Чтобы расплатиться с предыдущими долгами, такой человек берет новый долг, при этом он не занимается трудовой деятельностью, а просто транжирит то, что занял. Но конец у этого может быть только один — окончательное банкротство. Такой человек жертвует своим будущим ради настоящего.

Главный вывод из всего этого состоит в том, что природу человека невозможно изменить. Надо осознать такую фундаментальную истину, на отрицании которой строится западная цивилизация вот уже 1700 лет (если считать от принятия христианства Константином в 325 году). Эта истина звучит так: человеческая природа неизменна. Положение человека в творении нельзя изменить. Человек — не Бог. Бог не может стать человеком. Нет движения от человека к божеству или от божества к человеку — движения, на котором христианство основало свою цивилизацию. В конце концов, первым, кто попытался радикально изменить своё положение в мироздании, был Адам. Мы знаем, к чему это привело. И мы видели, как это пытались сделать магические цивилизации прошлого. Наконец, Новое время, отталкиваясь от секуляризированного христианства, попыталось осуществить это в рамках своих утопий. Все эти проекты шли вразрез с человеческой природой, и все они окончились крахом.

И вот, возможно, революционно-утопический проект Ницше всё ещё ждёт своего осуществления. Мы видели, что каждая революционная волна была радикальнее и разрушительнее, чем предыдущая. Ницшеанский проект отчасти пытались осуществить фашизм и национал-социализм, но только отчасти — потому что тогда не было средств и возможностей для этого. Ведь, как мы сказали, проект Ницше является самым радикальным из всех: у него речь идёт уже не о трансформации общества и человека, а об уничтожении самого вида «человек» и возведении на его обломках нового существа под названием «сверхчеловек». И возможно, как раз сейчас мы стоим накануне практического исполнения ницшеанской утопии — только протекать это будет совсем не так, как он себе представлял. Речь идет об уже ведущихся экспериментах по отмене гендерной принадлежности, о выведении новой «трансгендерной» породы людей, об изменении самой человеческой природы посредством генетических манипуляций, вживления чипов, добавления в мозг элементов искусственного интеллекта... Иными словами, о создании «постгуманного» мира. Понятно, что реализация этих безумных экспериментов породит еще больший кошмар, в добавление ко всем существующим проблемам. Но мы не сомневаемся, что эта последняя, абсолютно патологическая попытка отринуть человеческую природу, заменив её «сверхчеловеческой», действительно будет осуществлена. Западный исторический апокалипсис в попытке дотянуться до Бога и стать-таки на деле «богочеловеком» должен дойти до своей конечной точки, до апогея безумия — как дошёл до него и сам певец «сверхчеловечества». Ницшевская утопия всё еще ждёт своего воплощения. Понятно, что от такого воплощения Ницше еще раз сошёл бы с ума — но ведь, как мы видели, ни одна утопия не реализовывалась так, как это хотелось бы её основателям.

Итак, мы увидели, что после заката христианства начался период его светско-утопической переработки, когда фигура богочеловека получила секулярное и, по существу, антихристианское наполнение. Этот период пост-христианства, занявший несколько веков, характеризуется утопиями, в которые был переработан богочеловеческий сюжет христианства.  Сейчас этот этап тоже подходит к концу.

Ницше, как мы видели, провозгласил «смерть Бога», то есть смерть христианства. Однако это не совсем так, и необходимо внести в данный тезис важную корректировку. В действительности христианство не «умерло» — оно переродилось в гуманизм и техническую цивилизацию Нового времени. «Современный мир» — это христианство в другом обличии. Естественно, он уже не нуждается в первоначальной оболочке, из которой вышел, а потому восстает против исторического христианства со всеми его догмами и клерикальными институтами. Христианство исчезло не случайным образом и не через насильственную деструкцию «извне», а посредством перехода в гуманизм, в «человекобожие» Нового времени со всеми его последствиями, вплоть до установки на техническое господство над миром. И в этом плане довольно показательно, что Ницше вышел из семьи христианских священников — по отцу и по матери — и так характеризовал себя: «Отпрыск целых поколений христианских священников» (письмо Гасту). И в детстве и юности он был набожным христианином, так что его даже называли «маленький пастор».

В итоге Ницше сошел с ума, пытаясь изменить свой ранг, свое положение в мироздании — с человека на божество. Получить сверхчеловеческий, божественный статус. Он потерпел крах, пытаясь войти в роль Бога. Его безумие — это безумие целой цивилизации, воплощенное в одном конкретном человеке.

До него такую же попытку предпринимал другой немецкий философ по имени Макс Штирнер. Его книга «Единственный и его собственность» вышла в 1844 году (то есть как раз в год рождения Ницше), и многие ее положения очень напоминают ницшеанство — до такой степени, что некоторые даже поговаривали о плагиате (как удалось обнаружить, Ницше читал Штирнера, хотя ни разу не упоминает его в своих трудах). На самом деле это, конечно, было не плагиатом, а самим движением западной культуры, породившей попытку некоторых философов самообожествиться. «Единственный и его собственность» — одна из самых странных и, можно сказать, шокирующих книг в истории. Штирнер там с основательностью немецкого профессора (а он был респектабельным учителем женской гимназии) доказывает, что нет ничего выше человеческого «Я», то есть Я является последней инстанцией, предельной истиной и Богом. «Я, — заявляет Штирнер, — Творец и творение в одном лице».

На этом основании им отрицается всякая мораль, добро и зло, Бог и дьявол, истина и ложь. Право, обязанности, долг, нравственность, истина, порядок, закон — это всего лишь навязчивые идеи. «Кроме Меня, для Меня нет ничего»; «для Меня нет ничего выше Меня». Высший закон человека — его собственная воля. Каждый имеет право неограниченно преследовать свои интересы и делать что хочет. У Единственного нет никаких обязанностей. Мир создан Мной самим, чтобы доставлять Мне наслаждение. Единственное отношение Единственного к миру — его использование в своих целях. «В гибели народов и человечества Я обрету свое возвышение».

Таким образом, Штирнер проповедует абсолютный и неограниченный эгоизм. То, что Ницше называет «Сверхчеловеком», у Штирнера носит название «Единственного». И тут, и там мы имеем перед собой секуляризированный вариант христианского «богочеловека». Как и у Ницше, воля становится тут фундаментом. Мир основан на воле Единственного, она — последний и конечный критерий. Как и Сверхчеловек, Единственный находится «по ту сторону добра и зла», отвергая всякую мораль.

Книга «Единственный и его собственность» начинается и заканчивается такой фразой: «Ничто — вот на чем я построил своё дело». И дальше Штирнер пишет: «Я ничто не в смысле пустоты: я творческое ничто, то, из которого я сам как творец все создам». Последние слова книги звучат так: «Я — собственник своей мощи и только тогда становлюсь таковым, когда сознаю себя Единственным. В Единственном даже собственник возвращается в свое творческое ничто, из которого он вышел. Всякое высшее существо надо мной, будь то Бог или человек, ослабляет чувство моей единичности, и только под ослепительными лучами солнца этого сознания бледнеет оно. Если я строю свое дело на себе, Единственном, тогда оно покоится на преходящем, смертном творце, который сам себя разрушает, и я могу сказать: “Ничто — вот на чем я построил свое делоˮ».

Отличие Штирнера от Ницше в том, что он был не столь красноречив и писал в сухом академическом стиле. Судя по всему, после «Единственного» он тоже сошёл с ума, но сделал это тихо и незаметно, без ницшевского пафоса: оставил написание книг, обнищал и умер в полной безвестности, забытый и оставленный всеми, включая собственную жену, которая ушла от него как от некоего чудовища. Интересно, что причиной смерти этого человека, объявившего себя Богом, стал банальный укус мухи. Современники считали его сумасшедшим; Маркс и Энгельс издеваются над ним в своей «Немецкой идеологии». Он был полностью забыт, и лишь бум на Ницше снова вывел его из небытия.

Теперь давайте посмотрим, что мы могли бы ответить на всё это. Штирнер пишет: «О Боге говорят: “Именами Тебя не назватьˮ. Это сказано обо Мне: ни одно понятие не выражает Меня, ничто из того, что выдается за Мою сущность, не исчерпывает Меня; всё это лишь имена». И, по сути, это верно, просто Штирнер не понимает, о чем говорит, и не видит, что отсюда следуют выводы, противоположные тем, к которым он приходит. Когда Всевышний сотворил творения, Он сделал это для того, чтобы они познавали Его. А поскольку познание Его по Его сущности невозможно, Он установил для них познание Себя через описание Себя. И так как ни одно творение не может составить себе Его описание, Он сотворил описание Самого Себя, чтобы творения познали Его по нему. И поскольку Его действие является совершенным, необходимо, чтобы это описание тоже было совершенным и самым близким к любому творению, дабы это стало доводом над ними. Для всякого же творения нет ничего более близкого к нему, чем оно само. А потому Всевышний описал Себя для нас через нас и сделал нас самих знамением Своего познания. Как говорит хадис: «Кто познал себя — познал своего Господа». И как сказал Он: «Мы покажем им наши знамения по миру и в них самих, дабы узнали они, что это — истина» (41: 53).

Итак, Творец дал тебе познать Себя через тебя самого и через тебя установил Своё описание в тебе и для тебя. А потому человек в своей сущности — это хейкель таухида и описание Творца для него. И потому Пророк (С) говорит: «Кто больше всех знает о себе самом — тот больше всех знает о своём Господе». И поэтому, обращаясь к себе самому, ты находишь не «Эгоиста» и не «Единственного» — ты находишь своего Господа. Однако как свет от солнца, отражаясь в разных зеркалах, становится различным в зависимости от свойств каждого из этих зеркал — прямое оно или кривое, темное или светлое, — так и сущность человека — хейкель таухида, — отражаясь в искривленном зеркале человеческих деяний, становится не описанием своего Господа, а мордой собаки, как мы уже приводили в примере выше.

И кто задумается над этим и поймёт это — тот осознает, что итогом западной цивилизации, выраженном в учениях Штирнера или Ницше, стало искажение человеческой формы и переворачивание человеческого хейкеля, так что вместо знамения Творца он стал знамением Иблиса.

Итак, Всевышний описал Себя для тебя и облёк это описание в форму твоего принятия этого описания, и соотношение между этими двумя сторонами — как отношение того, кто стоит перед зеркалом, и отражения в зеркале, сформированного формой самого зеркала. А потому принимать человека в качестве индивидуального эгоиста, как это делает Штирнер в виде законченной теории и бесчисленное количество людей — в виде неосознанной практики, — это всё равно что принимать отражение в зеркале в отрыве от того, кто стоит перед зеркалом, составляя сущность этого отражения, — так что если он отойдёт от зеркала, никакого отражения не будет вообще.

И сказать: «Кто познал себя самого — тот познал своего Господа» — это всё равно что сказать: «Кто познал отражение светильника в зеркале — тот познал сам светильник», хотя отражение по своей сущности не является светильником и не имеет с ним ничего общего, так что если ты прикоснёшься к нему (этому отражению), оно не обожжёт тебя. Однако отражение светильника в данном примере — это описание светильника, а потому тот, кто познал его — познал сам светильник. Но если мы представим себе, что форма зеркала станет кривой и черной, то мы не сможем увидеть в нём отражение светильника и, соответственно, не сможем познать его. Светильник тот же самый, но форма зеркала, наложенная на отражение, сделала это отражение несуществующим, исказило до неузнаваемости. И в этом смысле Иблис говорит: «Я прикажу им, и они исказят творение Аллаха» — то есть исказят свою человеческую форму, так что в ней будет невозможно разглядеть светильник. И в этом же смысле Штирнер, Ницше и подобные им утверждают, что человек — это квинтэссенция эгоизма, воли к власти или чего-то еще, помимо знамения Творца и Его описания.

И как если светильник, отражённый в зеркале, убрать от этого зеркала, то не будет вообще никакого отражения и останется только пустая форма самого зеркала — так и искажение творения Аллаха и человеческого хейкеля ведёт к безумию, то есть деструкции человеческой формы, о чем мы уже много говорили в данном цикле и чем закончили в конечном счете и Штирнер, и Ницше. И в более широком смысле: движение нигилизма и деонтологизации, которое привело западную цивилизацию к становлению виртуального общества лярв и личин,  — это то же самое движение разрыва с фитрой и бытийной основой — светильником в нашем примере, — когда остались только внешние формы черных кривых зеркал, отражающих самих себя. А потому безумие этих философов не было случайным — ему соответствовало безумие самой западной цивилизации.

Кто задумается над этим примером — поймёт квинтэссенцию того, о чем мы говорили в данном цикле, и еще много таких примеров «на небесах и на земле», «и Аллаху — высший пример» (16: 60).