Человек в Исламе

Мы сказали, что современная западная цивилизация есть прежде всего система власти — материальной власти над этим физическим миром. Она основана на комплексе страха перед реальностью, выплеснутом вовне как воля к могуществу, на стремлении схватить этот мир за волосы, заковать его в жесткую систему понятий, правил, законов, а потом — и технических средств, вроде всех этих проводов, машин, орудий убийства и т.д. 

Давайте сейчас совершим некую экскурсию по западным философским школам и учениям, чтобы вместе увидеть подтверждение того, о чем мы сказали.

Тут необходимо сделать одно вводное замечание. Как известно, Запад не создал ни одной великой религии. Но зато он создал философию. То есть философия была такой специфически западной формой самоосмысления, само-программирования. Это надо иметь в виду. Философия на Западе стала нервом общества, проектирующим его перспективы, пронизывающим своим пониманием все его поры. Она переживала баталии и схватки, взлеты и падения, имела своих генералов и солдат, государства и партии. Философия являлась несущей конструкцией Запада, его основной струей, бьющей под максимальным напором, от которой во все стороны разбегались тысячи более мелких струй.

Совершенно иную структуру истории и общества мы видим там, где смыслы развертываются из одного фундаментального и неизменного Текста. Здесь всё остальное, по сути, становится лишь комментарием к такому Тексту. В данном обществе также может существовать «философия» — как она была и есть в исламском мире, — но только в виде одной из разновидностей комментария.

Итак, возможны разные формы мышления. Мышление, следующее за Откровением и Имамом, черпает из чаши всеобщего разума, который никогда не ошибается. Мы уже говорили, что Коран является слепком с мирового разума, который есть белый свет, верхний правый столп Трона и Письменная трость, пишущая на Хранимой Скрижали то, что было, есть и будет. Ангел черпает из моря этого разума и выливает в сердце пророка в виде откровения или писания.

Что же касается человеческого разума, то он – лишь отражение этого высшего разума, свет от него в каждом из нас. Это подобно отражению одного и того же светильника в разных зеркалах: в зависимости от их искривлённости или прямоты, замутнённости или прозрачности отражения будут разными. Поэтому все индивидуальные разумы отличаются друг от друга.

Итак, человеческий разум является отпечатком очень могущественной силы — самой могущественной после первого света творения, то есть после Мухаммада и рода Мухаммада (С), — однако как отпечаток и тень он сам по себе слаб и бессилен: «Неужели человек не видит, что Мы сотворили его из капли? И вот он открыто препирается!» (36:77).

Философия является такой формой мышления, которая вытекает из частного, индивидуального разума самого человека, подверженного заблуждениям и ошибкам. А потому тот частный, личный и независимый разум, который имеет в виду философия, есть разум глины, легко способный оборачиваться своей противоположностью — неразумием и даже безумием: в этом плане довольно показательно, что история западно-европейской философии закончилась безумием одного из последних её представителей.

Таким образом, подлинную разумность наш разум приобретает через связь с Доводом (Худжатом), то есть Откровением и Вали (Пророком или Имамом). Лишь тогда он восходит к своему началу — Первому разуму, лежащему в основе любого ограниченного бытия. И когда человечество присоединится к разуму Имама, все теории и построения философов покажутся ему настолько смешными и детскими, что люди будут удивляться, как они могли этим заниматься и этому следовать.

А потому данный цикл не является философским. Тот способ мышления, который тут представлен, не заимствован из философии. Всё, что здесь говорится, взято из глубины аятов Корана и хадисов Пророка и Имамов его пречистого семейства.

Теперь давайте посмотрим, откуда взялась философия. Само это греческое слово означает «любовь к мудрости» и, по преданию, впервые было использовано Пифагором, который в беседе с царем Леонтом сказал, что он не мудрец, а любитель мудрости. И античная философия была нормальным способом языческого мышления, осмыслением манифестанционистской картины мира. Где доминирует «большой Космос», периодически воспламеняющийся и сгорающий, где «всё переходит во всё», и вещи стягиваются к оформляющему центру, который Платон называет «Благом», Аристотель «неподвижным двигателем», Гераклит «огнем», стоики «пневмой»...

Античный философ – это одна из разновидностей того основного для языческой культуры персонажа, которого мы встречаем в образе шамана, жреца, мага, йогина, экстатика – словом, созерцателя. Платоновское определение философа: тот, кто созерцает небесный мир идей; задача человека, согласно Платону, – обрести богоподобие через слияние с Благом. Ближайшим аналогом греческих философов являлись индийские брахманы. У греков не было особого сословия жрецов, и его функции исполнялись философами. Отсюда легкая конвертируемость античных систем мысли друг в друга. Можно рассуждать о Платоне в перипатетических терминах и об Аристотеле – на лексиконе стоиков. По существу, античная мысль является одной философией на одну и ту же тему. Варьируется внешняя символика, тогда как внутреннее содержание остается неизменным.

Если мы посмотрим на античную культуру в целом, то увидим, что они жили как бы в окружении всех этих богов, полубогов, героев, титанов, эфира... Для них это было абсолютно реально, схватки богов с титанами, подвиги героев где-то на несуществующих континентах. Современная наука просто смеется, что да, они были еще недостаточно рациональными, не могли еще отличить выдумки от реальности. Только вот непонятно, каким образом люди, создавшие цивилизацию более высокую, чем наша, не могли сделать то, к чему способен даже пятилетний ребенок.

На самом деле они жили в постоянном состоянии расширенного сознания, были своего рода психонавтами, которые плавали в этом море барзаха, мира образов. Причем не в виде исключения, а коллективно, так сказать, массово. А потому такие вещи были для них совершенно реальны. Таким был образ жизни в то время, они существовали в другом режиме, в ином стиле. Мир, где человек наполовину живет в царстве сна...

А привычная нам цивилизация — это совсем другая конструкция, жёстко техническая и материальная, занятая исключительно выжиманием соков из этой земли, эксплуатированием земного шара. А потому для неё свойственна совсем другая философия, и связь античной философии с западно-европейской философией Нового времени на самом деле сильно преувеличена.

Потому что если мы перейдём от этих бородатых философов-психонавтов, пытавшихся как-то рационально оформить свои блуждания по Большому космосу, сразу к исходной точке философии Нового времени, к Декарту, то что мы увидим? Декарт жил в первой половине 17-го столетия, то есть как раз в ту эпоху, когда в Европе отшумела Реформация, и пришло время пожинать философские плоды из того черного мифа, который реформаторы насаждали с еще большей энергией, чем их враги-католики.

Соответственно, мы видим, что Декарт мыслит строго дуалистично. Всю реальность он делит на два начала — протяженная субстанция и мыслящая, материальное и идеальное. Согласно Декарту, мышление и материя — это две совершенно разные модальности. Там, где есть мышление или дух — там нет материи, а там, где есть материя, нет ни мысли, ни духа.

Что это означает на практике? Не что иное, как признание природы мёртвой, лишенной всякой жизни — гигантским трупом. Поскольку мыслящее начало существует только в человеке, то как его носитель он противопоставляется природе и всему миру, всем вещам. Мир предстает как «не-человек», как количественное пространство, подлежащее использованию и эксплуатации.

Помните, мы говорили о западной интуиции человека как своего рода божества, вознесённого над мёртвым миром, призванного господствовать над ним? Так вот, Декарт даёт этой программе ясное и недвусмысленное философское оформление. И не случайно, что даже животных он считает всего лишь сложными аппаратами, лишёнными жизни. «Злая» и «испорченная первородным грехом» природа манихея-Августина превращается тут в математическую модель пустого, мертвого, квантифицируемого мира.

А потому у Декарта программа научно-технического наступления на мир уже присутствует с полной ясностью. Можно сказать, что западная цивилизация до сих пор следует плану, очерченному Декартом. Созданная им модель человека как одинокого рассудочного субъекта, противостоящего миру мертвых вещей, становится некой исходной точкой, с которой физико-математическая наука бросится на покорение природы. И показательно, что сам Декарт сделал важнейшие открытия в физике и математике. Например, он открыл прямолинейное движение по инерции, создал аналитическую геометрию.

И тут, на этом примере, мы можем понять, как мыслит современный человек (а Декарт — это начало современности). Понимая это или нет, он мыслит посредством деления, по принципу «либо-либо». В каждом мыслительном акте он разрезает реальность на некие дуальные пары, пролагая границу между ними.

Это связано с тем, что западная метафизика после победы христианства была построена на дуализме. Западный способ мысли является сущностно дуалистическим. Он постоянно делит реальность на две части: субъект-объект, душа-материя, земное-небесное, телесное-духовное, вера-знание, теология-наука, жизнь-смерть... Таково западное мышление, разлагающее мир на жесткие антиномии. Со временем здесь разовьются другие пары: «рабочий класс — буржуазия», «высшая раса — низшая раса», «средневековье — новое время», «бессознательное — сознание»... Отсюда и современное компьютерное счисление, построенное на «единице — нуле». Основой всех программ компьютера является та же самая дуальная пара: 1-0.

Но это совершенно ложный, в корне неправильный способ мыслить. Потому что реальность не разложима на дуальные пары, она совершенно иначе устроена. Дуалистическое мышление в определенном смысле является изнасилованием реальности, её искусственным расчленением. Потому что нет никакого противопоставления души и тела, субъекта и объекта, земли и неба, веры и разума... Они переходят друг в друга, нет изоляции того от другого, нет никакой «парности». Мы видели в первых частях этого цикла, что, например, материальное и душевное, субъект и объект объединяются друг с другом в неразличимом единстве на более высоком уровне реальности.

Но это мышление уже стало мировым, оно вошло в плоть и кровь всех людей, отождествляющих себя с «современностью», и освободиться от него очень трудно.

В европейской истории были периоды, когда предлагались альтернативные модели. Прежде всего, это ренессанс с его проектом холистического, неполярного мышления. Но реформация опять вернула Европу в русло Черного мифа, отвергла ренессансный проект и окончательно пошла по пути дуализма.

Теперь давайте перейдём к следующей фигуре в нашей панораме дуалистического мышления, и это будет Кант. Он жил в более позднее время, во второй половине 18-го века, и программа западной цивилизации у него выражена еще более явно и осознанно, чем у Декарта.

Если излагать простым языком то, что говорит Кант (а его книги очень сложные, насыщенные громоздкой и сухой терминологией), то получится примерно следующее. Есть мир-сам-по-себе, знаменитая Ding an sich, «вещь в себе», ноумен. Его мы знать не можем вообще. То есть, по Канту, реальность сама по себе нам абсолютно недоступна. Почему? Потому что тот сырой материал, который извне достиг нашего сознания, сразу же получает обработку этим сознанием. Наше сознание — это такая машина, которая штампует реальность, в соответствии с различными категориями, гештальтами, которые уже в него (это сознание) заложены. Представьте заводской аппарат, куда поступает извне сырой материал, и он тут же штампует, расфасовывает этот материал по неким лекалам (и Кант подробно расписывает эти лекалы, он прямо-таки впадает в экстаз и не может остановиться в своем стремлении всё это расписать в рамках некой всеобъемлющей системы). Для наблюдателя, находящегося внутри этого аппарата, материал будет представать уже расфасованным. Так вот, если исходить из такого понимания, то получается, что человек всегда имеет дело с самим собой, реальность — это его собственный продукт. Она в его власти, он сам штампует её. Всякая познанная человеком реальность создаётся им самим, а непознаваемая не играет никакой роли.

Мы видим, что Кант тут идёт на шаг дальше Декарта. У Декарта «мыслящая субстанция», то есть человек, просто противостоит реальности. У Канта же сам человек её и создает. По сути, тут уже не стоит задача покорения реальности — ведь то, что нами же и создаётся, уже покорено, уже захвачено: остаётся только решить вопрос о правильном его использовании, об утилизации мира.

И интересно следующее. Кант — дуалист, он делит мир на непознаваемые «вещи-в-себе» и существующие для нас, доступные нам вещи — ноумен и феномен. Но что лежит в основе такого различения? В его основе лежит тот же самый страх перед миром, фундаментальный для европейской цивилизации и западного человека Нового времени. Кант просто-напросто боится реальности «самой-по-себе», а потому стремится заменить её формами нашего упорядочивающего сознания. Мир — всего лишь явление, подчинённое властным притязаниям познающего «Я», как некоего паука в центре паутины, а то, что не подчинено этим притязаниям, не имеет значения и de facto не существует.

И отсюда же прямо-таки патологическое стремление Канта вписать всю возможную реальность в рамки своей системы, как в некий философский концлагерь. Он желает во что бы то ни стало заковать мир в колючую систему понятий. И разве в этом нет «избирательного сродства» с западными империалистическими устремлениями, пытающимися подчинить всю планету императивам капитала, или с западной техникой, окутавшей земной шар паутиной проводов?

И другой аспект кантовской системы: она закрепляет то, что мы назвали деонтологизацией мира, вымыванием конкретного содержания, истончением бытия, одним словом — нигилизмом. Своей «Критикой чистого разума» Кант перекрывает доступ к познанию «вещей самих по себе», Ding an sich. Согласно Канту, каковы вещи сами по себе вне нашего сознания, мы не способны узнать. То есть Кант отрицает тот опыт, на котором стояла любая сакральная культура – опыт соединения субъекта и объекта, внутреннего и внешнего, опыт непосредственного доступа к сущности вещей, сердечного знания. Он признает только сизифов труд профанного рассудка, вынужденного бесконечно скользить по поверхности вещей, чтобы никогда не проникнуть в их сущность. За этой позицией стоит истощение сакрального опыта, вымывание его следов из западной культуры, закрытие окон трансцендентного.

По сути, этим учением Кант ставит печать под движением по уничтожению божественной миссии человека как халифа на земле. Существуя в модусе пассивного воспринимателя внешней информации и ее рассудочного переработчика, человек не реализует свою глубинную метафизическую функцию. Таков декартовский или кантианский субъект. Человек, забывший о своей миссии. Только переходя к стадии сердечного познания, он становится человеком в полном виде, обнаруживая в себе кристалл чистой человечности. В этой своей функции стяжателя вертикального смысла, в знании имён он является царем творения, «наместником Аллаха на земле». Согласно Корану, цель человека – познавать Господа и приближаться к Нему. Это означает – познать вертикальную парадигму Присутствия. В профанической же оптике вместо вертикального движения сознание осуществляет движение горизонтальное. Кант лучше всего описал внутренний механизм этого горизонтального движения. В принципе, он закрыл тему, показав, как работает горизонтальное рассудочное сознание. Получая извне чувственный материал, оно перерабатывает его, подобно фабрике, при помощи своих внутренних категорий. То есть движение идет не снизу вверх, а из стороны в сторону, в виде экспансивной переработки все новых и новых пластов чувственного опыта.

Человеческий рассудок, по Канту, не имеет содержания. У него есть только механизмы функционирования. Это оперативная система, безразличная к тому, какую информацию перерабатывать. То есть из личности вымываются её высшие аспекты, получается, что человек – это «говорящий гроб», существо, которое просто умеет считать. Он анализирует мир, используя простейшие комбинации, элементарные алгоритмы, заложенные в него, как в компьютер, – и Кант показывает эти алгоритмы. Книга материалиста Ламетри так и называется – «Человек-машина». То есть, по их мнению, человек – это ходячий автомат. Происходит крайнее понижение, деонтологизация человека. Вообще, модерн, как мы уже говорили, – это понижение в духовном и рост в материальном. В его центре – модель черного голема, зверо-автомата, виртуозно владеющего технологиями, но нечувствительного к сфере подлинного мышления и духовных практик. Постепенно данный фантом утрачивает даже связь со своей витальностью, превращаясь в некий призрак – носителя чистой калькуляции, ходячий мозг.

Показательно, что разум у Канта вообще отрицается как адекватный орган познания. Это очень симптоматично. По Канту, разум — то есть именно метафизический, солнечный, одухотворенный орган, имеющий прямой доступ к сущности вещей – всего лишь носитель антиномий (противоречий), в которые он впадает всегда, когда пытается к этой сущности проникнуть. Кант признает только рассудочное познание. Правда, в этической области он снова возвращает разуму его потерянную значимость, но только как поставщику формального и мертвого «категорического императива».

По Канту, такие понятия, как «Бог», «загробная жизнь», «душа» лишены всякого теоретического значения, поскольку им не соответствует никакая эмпирическая, доступная для органов чувств реальность. Однако, как ни странно, расправившись с этими понятиями в «Критике чистого разума», он заново восстанавливает их во втором своем труде, «Критике практического разума». Не имея смысла в области познания, они имеют практическое значение. На практике, по Канту, мы должны поступать так, как если бы Бог существовал, действовать так, как если бы у нас была душа и как если бымы были свободны.

То есть оказывается, что «над» человеческим субъектом ничего не стоит – он сам себе законодатель, господин самому себе, и даже Бог есть лишь всего лишь одна из его «идей», которую он порождает из себя в целях морального самоограничения. Объективного смыслового порядка больше не существует – есть только смысл субъективный.

Итак, Кант, по сути, создал законченную программу западной цивилизации эпохи модерн, наглядно выразив её самые сокровенные устремления. При этом он предельно оптимистичен, он говорит радостное «да» тому, что происходит, не видит никакой трагедии в этом.

Иное дело — Гегель. Гегель, судя по всему, был тем человеком, который осознал дуалистический тупик западной цивилизации. Он восстаёт против односторонней рассудочности декарто-кантовского образца и стремится снова прорваться к сердечной логике, где субъект и объект едины. В известной мере Гегель пытался реставрировать традиционную модель познания. Только делал он это как-то странно. Читая Гегеля, не можешь отойти от мысли, что все эти искусственные, в высшей степени абстрактные построения являются попыткой в чем-то себя убедить – в присутствии единства, целостности, гармонии, которой на самом деле нет.

Итак, Гегель пытается создать всеобъемлющую систему, в основе которой лежит божество («абсолютный дух»), что развивается по законам диалектической логики до этого мира, потом творит мир, воплощает эти законы в истории и, наконец, приходит к самосознанию в лице самого Гегеля. То есть Бог мыслит мир согласно гегелевским категориям. Для нас неважно, верил ли он сам в такую, прямо скажем, странную гипотезу, важно другое — то, что он пытался развить мышление, в котором противоположности постоянно преодолевались бы в более высоком синтезе. Его «Логика» начинается с пары противоположностей — бытие и ничто. В синтезе они дают категорию «становления». Этот синтез рождает новый антитезис, затем новый синтез и так далее.

Однако проект Гегеля провалился — возможно, потому, что он сам не сумел его толком сформулировать, — и уже у его последователей все те противоположности, которые он преодолевал с таким трудом, снова предстают в первозданном виде. У младогегельянцев разум опять противостоит религии. Преподаватель женской гимназии Штирнер делает индивидуальную личность единственной и самодержавной реальностью и отрицает всякую мораль. А Маркс строит абсолютно дуалистическую систему, в основе которой лежит манихейский миф о «борьбе двух классов».

Если судить по результатам, то именно марксистское учение является самым чудовищным идеологическим изобретением в истории человечества. Ни одна другая идеология не породила такие гекатомбы жертв — десятки, а возможно, и сотни миллионов в России, Китае, Камбоджи и т.д.  — и всё это за какие-то несколько десятилетий. Причем всё это жертвы бессмысленные: моря крови были пролиты ради безумных экспериментов, в итоге не породив ничего, никаких долговечных результатов. Повсюду, куда приходил марксизм, воцарялся настоящий ад на земле; это был истинный апокалиптический бич 20-го столетия, вроде черной смерти или нашествия Чингисхана в Средние века.

Например, по результатам ленинского эксперимента в России за несколько лет было дотла разрушено хозяйство великой державы; физически истреблена культурная элита страны; в гражданской войне, от голода и репрессий погибли миллионы человек. В Камбоджи 2,5-миллионное население столицы Пномпеня было выселено из города в 72 часа; большая часть выселенных погибла. В стране отменялись деньги, сжигались книги, дети отделялись от родителей, население разбивалось на коллективные сельские хозяйства, где людей принуждали работать по 18 часов в сутки.  По некоторым оценкам, в результате пол-потовских экспериментов погибла пятая часть населения Камбоджи. Цветущая страна была превращена в кладбище.

С чем всё это связано? С трем вещами.

Во-первых, с тем, что Маркс перенес дуализм манихейского типа на общество. Он разделил его на два класса, между которыми якобы ведётся непримиримая борьба. Один класс — «хороший», другой — «плохой»,  один — «Ормузд», другой — «Ахриман». На практической плоскости это вылилось в то, что людей стали убивать не за какие-топреступления или хотя бы личные качества, а просто за формальную принадлежность к какому-то «классу». А маховик насилия таков, что стоит его запустить, как он начинает развиваться по совершенно непредсказуемой траектории, постоянно самоумножаясь. Сначала убивают «буржуев», потом переключаются на врагов в своих рядах, начинаются чистки, чистки порождают новые убийства и так далее по нарастающей.

Если смотреть на дело реалистично, то первая предпосылка, из которой исходит марксизм, – все сложные общества состоят из классов – не подлежит сомнению. Хотя классов этих совсем не два, как воображал себе Маркс, а множество. Более сомнителен его второй тезис: историческая динамика вырастает из борьбы классов. Он пишет в «Коммунистическом манифесте»: «Свободный и раб, патриций и плебей, помещик и крепостной, мастер и подмастерье, короче, угнетающий и угнетаемый находились в вечном антагонизме друг к другу, вели непрерывную, то скрытую, то явную борьбу, всегда кончавшуюся революционным переустройством всего общественного здания или общей гибелью борющихся классов». Мы согласимся, что они вели между собой «непрерывную борьбу», но с таким же успехом можно сказать, что вообще все люди «непрерывно борются» друг с другом. Борьба интересов между классами – неизбежный факт самой жизни, но Маркс ничего не говорит о ее второй стороне – сотрудничестве классов. Предприниматель и рабочий, торговец и покупатель, «мастер и подмастерье» — все они нуждаются друг в друге, несмотря на то, что каждый пытается перетянуть одеяло на свою сторону. Рабочий может питать какие угодно чувства к предпринимателю, но это ничего не изменит в том, что без него он не сможет самостоятельно организовать производство и, следовательно, останется без куска хлеба. С таким же успехом можно было бы говорить о «борьбе» покупателя и продавца. Когда я иду что-то покупать на рынке, то мои интересы и интересы продавца диаметрально противоположны: я хочу купить дешевле, а он хочет продать дороже. Но это не означает, что мы должны тут же вцепиться друг другу в горло. Более того: мы нуждаемся друг в друге, не смотря на полную противоположность наших интересов.

И, наконец, совсем нелепым является третий пункт марксистской доктрины – тезис о возможности построения «бесклассового общества», в котором не будет ни властвующего, ни подвластного, ни приказывающего, ни подчиняющегося. Общество без власти было бы во всяком случае невиданным бастардом, и представить себе такое общество – все равно что вообразить круглый квадрат. Трагедией для всякого социума является не усиление, а как раз ослабление его властных скреп.

Это был первый момент. Второй состоит в том, что носителем марксизма во всех странах, где он побеждал, становились не пресловутые «рабочие и крестьяне», а интеллигенция. «Диктатура пролетариата» на практике означала диктатуру тех, кто присвоил себе право говорить от имени пролетариата, а это и была интеллигенция. Пол Пот родился в семье зажиточного землевладельца, получил хорошее образование во Франции, был учеником Сартра и, как говорят, любил утончённую поэзию Рембо. Ленин происходил из семьи царского чиновника, Маркс был потомком талмудических раввинов. Вообще марксизм со временем оформился в нечто напоминающее мировую церковь, со своим клиром, ортодоксией, списком апостатов и еретиков. И священниками этой церкви были не кто иные, как интеллигенты, имевшие к настоящим «пролетариям» весьма отдалённое отношение. Однажды один из рабочих, входивший в кружок, в котором Ленин толковал «Капитал», украл у него пальто. После этого Ленин предпочитал напрямую с пролетариями дела не иметь и в минуты откровенности отзывался о них весьма презрительно. В его «рабочей партии» до победы в октябре 1917-го года не состояло ни одного рабочего.

Итак, социальные эксперименты по лекалам марксизма повсюду осуществляла интеллигенция — но не традиционная интеллигенция незападных стран (где обычно и побеждал марксизм), а оторванная от местных корней, вестернизированная интеллигенция, впитавшая в плоть и кровь западное техническое отношение к реальности, дуалистическое мышление и взгляд на мир как на гигантский труп, подлежащий управлению, манипуляции и пыткам. Разница между ними и отцами-основателями физико-экспериментальной науки лишь в том, что эти подходили с такими взглядами к природе, а те — к обществу и живым людям.

Иными словами, эти носители технического сознания воспринимали общество не как что-то органическое, состоящее из конкретных людей, а как абстрактное поле для манипуляций и экспериментов, где, подобно фигурам на шахматной доске, можно переместить столько-то миллионов людей туда или сюда, удалить ненужные элементы, что-то поменять по заранее разработанному плану... То есть они смотрели на общество точно так же, как Декарт смотрел на природу. Пол Пот, будучи уже отстраненным от власти, отказывался признавать преступный характер своих действий и настаивал на том, что желал лишь осчастливить человечество. По его представлениям, расселить 2,5-миллионный город было хорошим делом, потому что города — источники разврата. При этом ему не приходило в голову, что большая часть из этих 2,5 миллионов погибнет при расселении, потому что люди вообще-то живые, не существуют по плану и имеют склонность испытывать страдания и умирать.

Точно также в беседах с Лениным современников поражала его неспособность мыслить в индивидуальных категориях. Он всегда говорил только о массах, классах, партиях и государствах. Для Ленина не существовало людей в их конкретных, личностных проявлениях: вместо живого человека он видел только внешний социальный мундир. Еще в 1891-92 гг., когда в Поволжье разразился голод, он выступал против помощи голодающим, и вот на каком основании: голод снимал крестьян с земли и гнал их в города, где они превращались в пролетариат, что, по мнению Ленина, было «прогрессивным явлением». Вероятно, именно это свойство абстрактной бесчеловечности заставило Горького назвать его «мыслящей гильотиной».

Вполне можно допустить, что эти деятели, построившие ад на земле, лично не были жестокими. В случае Пол Пота провалились попытки обнаружить в его психике какую-либопатологию или комплексы, восходящие к несчастному детству. По всем воспоминаниям, он был тихим ребенком из благополучной семьи, любимым родными, а потом спокойным, доброжелательным в общении юношей. Пределом личной жестокости Ленина тоже была охота на перепелов... Самое ужасное во всей этой истории состоит в том, что наиболее жестокий человек, патологический садист, обладай он властью, не мог бы совершить и десятой доли тех преступлений, какие совершили эти фантазеры и носители рационально-дуалистического мышления.

Но в итоге правление вестернизированных интеллигентов, вдохновлённых технической утопией, оказалось настолько ужасным, что заставляло мечтать о власти «акул капитала» как о потерянном рае. Тут вспоминается хадис о том, что Имам времени не придёт, пока не останется такой группы, которая не правила бы — чтобы, когда он пришёл, никто не мог сказать: «Если бы мы правили, то правили бы справедливо».

И третий аспект. Марксизм — это принципиально материалистическая идеология, не признающая каких-либо высших инстанций на пути насилия. Ведь аутентичный марксизм отрицает истину: для него существуют только различные формы лжи («идеологии»), прикрывающие «классовое господство». Своя ложь у «рабовладельцев», «феодалов», «капиталистов». Маркс, стало быть, совершенно цинично утверждает, что выдумал новую форму лжи — для «пролетариата».

А что такое материализм? На поверхности вроде бы всё просто: учение о том, что первична материя. Ну а что такое, собственно, материя? У Маркса нигде не встречается определение этого понятия. Самое известное в марксисткой философии определение принадлежит Ленину: «Материя есть философская категория для обозначения объективной реальности, которая дана человеку в ощущениях его, которая копируется, фотографируется, отображается нашими ощущениями, существуя независимо от них». Понятно, что данное определение внутренне противоречиво. Материя — это что-то такое, что дано в ощущениях и в то же время существует вне их. Это всё равно что сказать: комар — это что-то такое, что жужжит у меня над ухом, и в то же время существует вне моего уха.

Если исходить из такого определения, то непонятно, являются ли материей те элементарные частицы, волны или струны, о которых говорит современная физика и которые принципиально невозможно как-тонаблюдать или зафиксировать в опыте. Или вот я впал в изменённое состояние сознания — и вижу какие-то странные создания, которые для меня совершенно объективно существуют... Они материальны или нет? Ведь вроде бы мои ощущения их отображают, и в то же время они, как кажется, существуют вне меня... А потому мы понимаем: то, что интуитивно представлял себе Ленин под «материей» — это совсем не то, что сказано в его определении. На практике, «идеалистом», то есть не-материалистом, объявлялся любой, кто наделял природу и мир какими-топризнаками жизни или сознания. А потому марксистская «материя» — это на самом деле не столько нечто ощущаемое, сколько нечто мёртвое. «Материя» — это не что иное, как мир-труп.

Материализм представляет собой прежде всего отсечение вещей чувственного мира от их «обратной стороны», разрыв онтологических связей. У видимых нами вещей теперь больше нет световой «изнанки», нет глубины. Их обратная сторона — тьма, черная амальгама зеркала. А потому материалист  — не кто иной, как наследник гностиков и манихеев, считавших мир «черным», лишенным жизни, уродливым механизмом, сотворенным неким «Ялдабаофом». И вот в таком мире манихейские фанатики, наподобие Ленина, начинают выбивать искры пролетариата из бушующей тьмы буржуазии...

На горизонте этой доктрины маячит всё тот же догмат о «первородном грехе», исказившем творение, — догмат, уходящий корнями в ещё более древние дохристианские мифы о «злом демиурге» и «черном боге», сотворившем плохой мир, о космической катастрофе, лежащей в основе мироздания. И подспудный эзотерический вывод, обычно не проговариваемый, состоял в том, что на Катастрофу надо ответить Катастрофой. Если наш мир безнадежно испорчен, то почему бы не довести Катастрофу до предела? Эта максима — «всё дозволено» — постоянно сопутствовала дуалистическому мифу, как некая тень. И вот в 20-м столетии она колесом Джаггернаута еще раз прошлась по миру.

Маркс, помимо экономических штудий, был еще и поэтом и, как это часто бывает, выражал свои глубинные интуиции именно в стихах. В этих стихах основатель «единственно научного учения» воспевает разрушение, насилие и сатану. Например, в поэме «Оуланем» читаем:

Адские испарения поднимаются

и наполняют мой мозг,

Пока не сойду с ума

и моё сердце в корне не переменится.

Видишь этот меч?

Князь тьмы продал его мне.

Мир должен быть разрушен с проклятиями.

Я сдавлю руками его упрямое бытие.

И, обнимая меня,

он должен безмолвно угаснуть.

И затем вниз — погрузиться в ничто,

Совершенно исчезнуть,

не быть, — вот это была бы жизнь…

Оуланем — это магическая анаграмма, переворачивание имени «Иммануил», обозначающее Антихриста. По сути, та же атмосфера всеобщего разрушения, выраженная в этом стихотворении, является и бэкграундом теоретических сочинений Маркса, таких как «Капитал». Лирический герой Оуланем, разрушающий мир и продающий душу сатане, в «Коммунистическом манифесте» облечен в мантию пролетариата. Так же, как у радикальных гностиков Каин и Иуда сеют семена революции в мире, управляемом законом слепого Демиурга.

Итак, мы понимаем, что материализм был не просто «научной доктриной» — он был определённого рода религией. Религией наоборот, основанной на переворачивании нормальных пропорций в мироздании и человеке. Обращением пирамиды света основанием вверх, человеческого хейкеля головой вниз. «И я прикажу им, и они исказят творение Аллаха» (4: 118), говорит Иблис в Коране. У материализма есть своя черная эзотерика, это не просто нейтральное учение. Иначе не объяснишь бешеную, с пеной у рта борьбу его сторонников с любой формой почитания Творца. Маркс создал новую редакцию религии поклонения Люциферу, закамуфлировав её под «строго научное мировоззрение» и «борьбу с эксплуатацией и угнетением».

Последним философом, о котором мы поговорим в этой части, будет Мартин Хайдеггер. Человек, констатировавший смерть европейской философии. Человек, создавший в некотором роде резюме всего европейского мышления — одновременно апофеоз и реквием западной мысли.

Интеллектуальную биографию Хайдеггера принято делить на две части. Первая стоит под знаком его главной работы «Бытие и время», вышедшей в 1927 году. Главной темой Хайдеггера является «Бытие». Его так и называют — «философ Бытия». Интересно, что вместе с тем он нигде не дает определение тому, что такое, собственно, «Бытие». Бытие у Хайдеггера — это некая основная и всеобъемлющая интуиция, не подлежащая строгому определению, как и «материя» у Маркса. И вот весь ход западной истории осмысляется им как движение постепенной утраты, инфляции Бытия.

В работе «Бытие и время» данная тема осмысляется в ракурсе такого понятия, как Dasein. Буквально это слово означает  «тут-бытие», «существование». Дазайн — это концепт, выражающий первичные конструкции бытия человека, скажем так, человеческой реальности. Причем не всякой, а именно реальности западного человека — то, как он экзистирует, как соотносится с самим собой и с бытием.

Например, важнейшим его экзистенциалом является Geworfenheit — «заброшенность». Дазайн всегда заброшен куда-то, он брошен в ситуацию того мира, в котором живет. Ответом на это является то, что Дазайн формирует себя как «набросок», как некий бросок на что-то. Другой экзистенциал — страх. Дазайн боится, потому что он заброшен в мир.

Далее, важнейшим свойством Дазайн, по Хайдеггеру, является бытие-к-смерти, в котором страх превращается в ужас, Angst. Повернувшись лицом к смерти, Дазайн ужасается, потому что сталкивается тут с собственным пределом, с конечностью, с ничто. С этим связано то, что Дазайн всегда и заведомо виновен, он существует в ситуации вины.

Итак, описывая экзистенциалы Дазайн, Хайдеггер имеет в виду на самом деле способ бытия западного человека. Тут мы видим, как экзистирует западный человек, каковы его фундаментальные подземные структуры. По Хайдеггеру оказывается, что западный человек — это существо, стоящее перед лицом Ничто, испытывающее вину, погруженное в ужас и обращённое к Смерти. Таковы его коренные структуры. Западный человек принципиально повернут к бездне и ничто, принципиально конечен и смертен. Он существует и действует перед лицом бездны. То есть когда западный человек как-тосообщается с миром, он исходит из ужаса перед этим миром и самим собой. Повторим еще раз, что речь идет о глубинных структурах, простой обыватель может вообще ничего этого не замечать и сознательно никак не фиксировать.

Так вот, этот ужас, — скажем мы, — это парение над бездной, эта «выдвинутость в ничто» заставляет его как-то манипулировать вещами. А потому западный человек — это волевой человек, он своей волей пытается организовать мир вокруг себя, покорить его. Отсюда ницшевская Wille zur Macht, «воля к власти». Возрастающая, волящая себя воля, вызванная подспудным внутренним давлением страха.

В результате вся европейская цивилизация оказывается построена на первичной идее Смерти. Выше, в предыдущих частях мы подробно об этом говорили. В осмыслении тематики смерти Хайдеггер остаётся целиком и полностью в рамках христианского миропонимания. Один из характерных моментов в дуалистической картине христианства — это образ смерти как чего-то жуткого, инфернального. Смерть воспринималась не как ступень в цепи космического бытия, а как шоковый обрыв, ужасное событие. Смерть — это прежде всего то, чего надо бояться, это конец, предел. Она безмерно страшна, она несет с собой скрежет зубовный, кары и муки. Отсюда спешка, отсюда гонка западной цивилизации, стремление совершить всё как можно быстрее — пока не наступила царица-смерть.

Так вот, такое понимание смерти, навязанное христианством, было чем-то совершенно нетипичным для практически всех традиций. На греческих саркофагах изображали танцовщиц, на этрусских могилах — пир. То есть вроде бы человек умер, но ничего страшного на самом деле не произошло, это повод скорее для радости...

В действительности смерть — это новое рождение. Это подобно тому, как из кокона выходит бабочка. Когда мы сбросим кокон нашего тела, родится бабочка нового тела. Известный пророческий хадис говорит: «Люди спят, когда умрут — проснутся». Что это значит? То есть люди спят, а когда войдут в барзах — проснутся; люди барзаха спят, а когда воскреснут — проснутся; люди воскрешения спят, а когда войдут в рай — проснутся; люди рая спят, а когда достигнут положения довольства (ризван) — проснутся, и так до бесконечности. И каждая из этих ступеней соотносится с последующей как человек в животе матери соотносится с этим миром со всеми его красотами, которые невозможно было бы объяснить тому, кто находится в животе матери. И как мы рождаемся в этот мир, оставив казавшийся нам комфортным живот матери, — так же мы родимся и в мир барзаха, оставив своё физическое тело в этом мире. И красоты, чудеса и просторы барзаха будут для нас такими же, как красоты этого мира для человека, вышедшего из узкого и темного лона матери. В таком же отношении находится мир барзаха к миру воскресения, и так далее.

А потому хадис говорит, что сейчас люди спят, а когда умрут — проснутся. То есть если посмотреть с истинной перспективы, то, что мы называем «смертью», есть на самом деле не смерть, а рождение — рождение в другой, более широкий и великолепный мир. «Смерть» — это скорее наше состояние сейчас в нашем мире. А потому Посланник Аллаха (С) уподобляет это состояние сну, ведь сон — это «брат смерти». То есть с истинной перспективы всё выглядит совсем иначе, наоборот по отношению к перспективе привычной. Потому что обычно люди смотрят на свое существование в этом мире как на жизнь, а на смерть — как на смерть. Тогда как на самом деле всё обстоит наоборот: эта жизнь — смерть, а смерть — это рождение и переход в более интенсивную жизнь.

Это то, что можно было бы сказать о раннем Хайдеггере. Во втором периоде своего творчества он отходит от анализа индивидуальных структур Дазайн («Бытие и время» так и осталось незавершённым) — и обращается уже ко всемирно-историческим перспективам, выстраивая своего рода эсхатологию Бытия, которая является в то же время апокалипсисом западного мира. Вкратце, основной лейтмотив его мысли в этот период состоит в том, что история Запада есть процесс постепенного забвения Бытия.

Давайте подумаем, что это может означать. Как мы сказали, «Бытию» Хайдеггер нигде не даёт точного определения. Это перво-понятие, фундаментальная интуиция, которую нельзя исчерпывающе определить. Если как-то и можно его осмыслить, то с помощью некоего смыслового ряда, интуитивно очерчивающего то, что входит в данное понятие. Бытие — это жизнь, это полнота, насыщенность, опора, фундамент, столп, глубина, присутствие...

В этом плане совершенно понятно, что история Модерна действительно была историей «забвения Бытия», то есть процессом постепенного оскудения – в самом глубоком смысле этого слова – уходом от онтологического богатства — того, что в коранической терминологии мы назвали бы Фитрой. 

Иначе и быть не может, добавим мы, ведь Бытие есть жизнь, а основной сюжет христианского Запада – Смерть. Развитие европейской метафизики есть последовательная утрата основы, онтологического костяка, принципа богатства и изобилия, духовной структуры. Постмодерн – финал данного процесса. Онтологическая мощь настолько утрачена, что о ней даже не вспоминают. Постмодерн есть мир личин, пустых оболочек, мир без онтологического хребта. Индейские вожди танцуют танго, папа римский становится героем комиксов, далай-лама фотографируется с топ-моделями. Хоровод виртуальных образов без онтологических корней образует вторую редакцию средневековой пляски святой Смерти — Смерти, принесенной Распятым.

И так — во всех областях современного мира. Возьмем, например, современную экономику, которая, как известно, построена на ростовщической системе. Ведь ростовщичество испокон веков считалось олицетворением «бесхребетности», неонтологичности и фиктивности. Не случайна старая как мир ассоциация банкиров с вампирами. Основа современной экономики – не реальное богатство, а фикции в виде самовозрастающих денег, которые давно перестали быть даже бумажными и переросли просто в электронные единицы и нули. Технический мир современной экономики, кичащийся своим «изобилием», не удовлетворяет естественных потребностей человека, а подавляет их, заменяя искусственными. Он не может обеспечить даже элементарные нужды людей, такие как здоровая среда, воздух или естественные продукты питания. И «информационное общество», и оторванная от жизни абстрактная наука, и виртуальная реальность, и Голливуд, и потребительская гонка, и индустрия зрелищ, и тотальный скепсис «постмодерна», и процентное рабство — всё это различные проявления фундаментальной деонтологизации, нигилизма, под знаком которого стоит современный мир. В этом плане симптоматично падение рождаемости – ибо деторождение всегда считалось признаком и следствием онтологической силы, оплодотворяющей мощи общества, его витальности. Современное общество ларв, личин, масок без субстанции оказывается прежде всего бездетным.

И если мы посмотрим на этот мир не предвзято, освободив своё сознание от всякого рода пропагандистских штампов, то увидим, что никакого прогресса, которым он так кичится, не существует. Средний крестьянин лет пятьсот тому назад жил гораздо лучше среднего горожанина сегодня. У него был отдельный дом, собственное хозяйство, большая семья, естественная среда и продукты, было свободное время и то, что называют «досугом». Современный горожанин ютится в какой-нибудь двухкомнатной бетонной коробке, купленной в кредит, вкалывает день и ночь на бессмысленной работе, не имеет нормальной семьи и детей, испытывает постоянную депрессию, дышит отравленным воздухом, употребляет в пищу химикаты...

То есть, если посмотреть объективно, то мы увидим, что никакого прогресса на самом деле нет. Существует только иллюзияпрогресса, вызванная тем, что вокруг нас работает чудовищная индустрия производства искусственных вещей, поддерживаемая не менее чудовищной системой промывки мозгов. Но эти вещи никак не влияют на качество жизни человека — скорее, они делают его хуже. Точно так же как индустрия промывки мозгов навязывает ему иллюзию, что вокруг него что-то постоянно происходит, всё меняется и улучшается, тогда как ничего подобного на самом деле нет. В старом деревенском доме добротно сделанные своими руками стулья могли служить несколько поколений. Сегодня, если вы покупаете стулья где-то в супермаркете, они ломаются через год или несколько месяцев.

Люди прошлого, жившие тысячелетия тому назад, создавали произведения искусства и здания, которыми восхищаются до сих пор. Миллионы едут в Афины и Рим только для того, чтобы посмотреть на чудеса их архитектуры. Но создало ли сегодняшнее человечество, несмотря на свои огромные технические возможности, что-то такое, на что мог бы с завистью или восхищением посмотреть человек будущего? Если наша цивилизация будет уничтожена какой-то внезапной катастрофой, и через сотни лет люди раскопают её следы, то они обнаружат куски бетона, железные провода, осколки дешевого стекла и груды неразложившегося пластика. И наверняка они просто закопают это уродство обратно.

Итак, вопреки всей иллюзии массивности и основательности, всё, что создает современная цивилизация, очень дешево, очень непрочно и иллюзорно, как пыль на ветру. Здания, построенные в древнем Риме, стоят до сих пор. Те здания, которые строят сейчас, обрушатся через пару десятков лет. Современная экономика является настолько хрупкой структурой, что достаточно отключения электричества всего на несколько часов в каком-нибудь крупном мегаполисе, чтобы вызвать коллапс и катастрофу в масштабах целой страны или даже планеты.

Итак, современный технический мир так же противоположен естественной фитре человека, как и его дуалистическая христианская основа, из которой он вышел. Мы видели в предыдущих частях, как христианство объявило войну жизни, миру, человеку и полу. Эпоха Нового времени продолжила эту войну, но только в другом качестве.

Выше мы сказали, что современный мир сместил гирю весов на противоположный полюс. Это верно. Но мы не поймем до конца диалектику этого мира, если не скажем, что в самом этом перемещении он все равно остается в той же самой парадигме, из которой вышел. Как известно, всякий отрицающий фатально зависит от того, что он отрицает. Да, современный западный человек поёт дифирамбы жизни и упивается ею, он не хочет слышать о смерти, он создал культ удовольствий и потребления — но, тем не менее, является ли это настоящей жизнью? Вернулся ли западный человек к полноценной витальности после веков её отрицания? Отнюдь. Та жизнь, которой он упивается, — это искусственная жизнь, эрзац, через оболочку которой проглядывает всё та же фундаментальная фигура госпожи-Смерти.

Возьмём, к примеру, половую сферу. Казалось бы, западный человек Нового времени камня на камне не оставил от средневековых запретов, он полностью расковал себя в сексуальной области, разрешил всё, что только можно было разрешить. Но является ли эта половая жизнь органичной, настоящей половой жизнью, или это опять-таки жалкий эрзац? Ответ очевиден. Посмотрите на армию извращенцев, примкнувших к экранам телевизоров и мониторов, вкушая плоды порно-индустрии, взгляните на массу синтетических средств и «заменителей», на расцветший культ всякого рода извращений, на то, сколько зрелых мужчин и женщин являются неполноценными в половом смысле, — и вы сами дадите ответ на этот вопрос. В половом отношении современная цивилизация являет собой совсем не «раскрепощенную чувственность» в хорошем смысле этого слова, а уродливую неполноценность, которая отнюдь не лучше полного запрета на сексуальную жизнь, практиковавшегося в Средние века.

Итак, Хайдеггер совершенно верно говорит о «забвении Бытия» в современную эпоху. Единственная его ошибка, с нашей точки зрения, состоит в том, что он не понял истоки этого забвения, возведя их к Платону и даже к досократикам, то есть ложно отождествив историю Запада с историей философии. В действительности кризис современности коренится в судьбоносном смешении авраамического дискурса с дуалистическим мифом в эпоху упадка Римской империи. В результате возникла дуалистическая цивилизация, развившая небывалую историческую динамику ценой утраты бытийных корней и «обезбоживания мира».

Отсюда хайдеггеровское «бытие-к-смерти». Отсюда «упадок Бытия», постепенное вымывание онтологического хребта жизни, составляющее сущность модерна. Отсюда количественное линейное время, текущее в одну сторону, и квантифицируемое, «универсальное» пространство ньютоновской картины мира. Отсюда отношение к людям как к «человеческому капиталу» или «материалу коммунистического строительства». Отсюда дуализм Декарта с его радикальным разделением сознания и мира, res cogitans  и res extensa.  Отсюда кантовская философия, перекрывающая доступ к познанию «вещей самих по себе», Ding an sich, и признающая лишь сизифов труд профанного рассудка. Отсюда постмодерн и «общество спектакля», Голливуд и поп-музыка, к которым сегодня добавились такие явления, как глобальный терроризм.

Тот лежащий в основе современного мира синтез, о котором мы сказали, имел место только один-единственный раз в истории человечества, ибо и мировая Римская империя, создавшая для него предпосылки, была только один раз. А потому современный мир мог родиться только в Западной Европе, и нигде больше. Там, где был совершен синтез — там же из него были сделаны и соответствующие выводы. Ни в каком другом месте не мог состояться переход к модерну. Если бы китайская или индийская цивилизации просуществовали еще десятки тысяч лет, они все равно не породили бы из себя что-либо, подобное модерну. Его рождение было следствием не «закономерного развития», переходящего со стадии на стадию, а случайной и единичной мутации.

В лекции «Что такое метафизика?» Хайдеггер говорит: «Сплошная пронизанность нашего бытия ничтожащим поведением — свидетельство постоянной и, разумеется, затененной распахнутости Ничто, в своей изначальности обнаруживаемого только ужасом. Но именно благодаря этому постоянному скрытому присутствию изначальный ужас в нашем бытии большей частью подавлен. Ужас — с нами. Он только спит. Его сквозное дыхание веет в нашем бытии...»

Ужас выталкивает нас за пределы этого мира, но не в другой мир, а в пустоту. Человек, по Хайдеггеру, есть «заместитель Ничто» — великолепная формула антропологической установки дуалистической цивилизации, где Хайдеггер смыкается с такими фигурами, как Сартр и Джемаль. Не сияющий блеск абсолютной полноты обнаруживает человек внутри себя, а ужасающую бедность Ничто, на фоне которого только и может существовать Нечто. «Лишь Бог может нас спасти» — подытожит свой путь Хайдеггер, поставив точку в двух-тысячелетнем развитии западной мысли.