Человек в Исламе

Если мы посмотрим на современный мир и сравним его с традиционным, в котором жили люди до наступления промышленной революции, то нам в глаза бросится огромная разница. Дело в том, что традиционный человек существовал в мире естественных вещей, он просто брал то, что находится под рукой, и делал из этого какие-то предметы, не заботясь о создании искусственной среды, всех этих гаджетов, программ, химических соединений, космических спутников и т.д. Вещи передавались по наследству, сын получал одежду, бытовые предметы от предков... Меч переходил из поколения в поколение от отца к сыну, также как, например, прялка — от матери к дочери. Человек жил в определенной гармонии, в симбиозе со средой, не было этой гонки постоянного приумножения искусственных вещей. Новую вещь делали, когда старая приходила в негодность.

Наоборот, современный человек существует в некоем искусственном мире, который сам вокруг себя создает. Сегодня мы видим, что вещи заменяются не потому, что они приходят в негодность. Они просто вытесняются новыми, более совершенными моделями. Мобильный телефон пятилетней давности может прекрасно функционировать, но его меняют на более престижную и современную модель. Искусственный интеллект изобретается не потому, что есть потребность в нем, а просто ради «стремления к прогрессу». Человек окружил себя миром искусственных, постоянно совершенствующихся вещей, даже не задумываясь о том, полезные они или вредные.

Но вопрос вот в чем... Почему же человек решил вдруг создать вокруг себя искусственный мир? Откуда появилось такое решение, такой проект? Обычно нам предлагают какое-то банальное и нелогичное объяснение, что вот якобы люди постепенно совершенствовались, развивались, пока не пришли к спутникам и мобильным телефонам... Понятно, что это школьное объяснение не работает, потому что между традиционным и современным миром — разрыв, а не постепенный переход. Человек жил при одном укладе и вдруг решил жить при совершенно другом.

Откуда же возникло такое решение? Что его подготовило? Может быть, человеку стало как-то неуютно и страшно в мире естественном, сотворённом Самим Богом? Ведь ясно, что современное общество создано людьми, находящимися явно не в ладу с этим миром и реальностью в целом...

Мы говорили, что христианство состоит из трех элементов — единобожия, монизма и дуализма. Единобожие в христианстве — это то, что связано с т.н. «Ветхим заветом» и личностью реального Иисуса-пророка. Монистическая или манифестанционистская линия — это прежде всего мифология обожествления Иисуса. А вот дуалистический компонент — это то, что касается отрицания мира, разделения реальности на дуальные пары. То, что мы назвали «черным мифом».

С этими «черными» элементами христианства мы и будем иметь дело в данной части нашего цикла. Мы посмотрим на него именно через эту призму, что и позволит нам получить ответ на наш вопрос.

Мы знаем, что христианство — религия дуалистическая: оно исходит из теологии «первородного греха» и делит бытие на полярные пары: «земное-небесное», «материальное-духовное», «церковь-мир», «Ветхий завет — Новый завет», «мужчина-женщина» и т.д. И это так, поскольку оно интегрировало в себя черный логос через мистериальный сюжет о страдающем и воскресающем боге.

Тут я снова обращаю внимание на то, что можно назвать «диалектикой христианства»: поскольку оно состоит из трех больших дискурсов, слитых воедино и перетекающих друг в друга, в его рамках всегда возможен переход к параллельному дискурсу при внешнем исключении остальных. Христианство — это система из трех смысловых ядер со сложными нитями взаимодействий между ними. Отсюда сложность в его анализе: как только мы приписываем ему какую-тофиксированную позицию, она сразу же переходит в свою противоположность.

Выше мы говорили, что все три дискурса в христианстве уравновешены, что ни один не выходит на первый план в ущерб остальным. Это так. Значение авраамического наследия в христианстве огромно. В конечном итоге, всё тут восходит к монотеистическому ареалу, где эта религия и зародилась. Христианство стало своего рода грузовиком, развозившим в своем кузове парадигму авраамического единобожия по всему миру. Манифестанционализм, в свою очередь, дал ему форму выражения и понятийную систему. Однако сейчас мы должны пойти дальше и сказать: несмотря на значение этих двух дискурсов, не они являются тут основополагающими. Сам сюжет христианства, его дух, его сердце составляет черный мистериальный миф. Христианство Маркиона с его исключением Ветхого завета все же было христианством. Христианство Тертуллиана с его нападками на языческую мудрость тоже оставалось христианством. Но без сюжета о страдающем и возрождающемся боге, нисходящем во тьму мира для спасения людей, христианства бы не существовало.

А потому, если мы захотим дать этой религии какое-то определение, то оно будет звучать так: христианство — это дуалистический мистериальный культ, выросший из авраамического ареала и дополненный манифестанционалистскими мотивами.

Мы знаем, что еще со времен поздней античности эта религия разделилась на два направления — восточное и западное, развивавшиеся по разным траекториям. В восточном христианстве был сделан акцент больше на манифестанционистский момент, а также на магическое обрядоверие. Тогда как на Западе получила максимальное развитие именно черная линия. Во многом это связано с влиянием на него такой фигуры, как Блаженный Августин.

Августин был епископом Гиппона, западным отцом церкви, создававшим свои многочисленные произведения на латыни, в отличие от восточных отцов, которые писали на греческом. Он являлся манихеем до принятия христианства и, по сути, остался им и после, а потому его учение носит ярко выраженные дуалистические черты. И хотя, как мы сказали, христианство в целом представляет собой дуалистический культ, Августин еще больше акцентировал этот дуализм, поставив его во главу угла католической церкви. Судя по всему, он и был первым, кто придумал выражение «первородный грех». Согласно его учению, этот мир и человек в нем являются радикально злыми, так как возникли вследствие грехопадения. Всякий из нас наследует первородный грех, а потому только благодать Бога может послужить его спасению — сам по себе человек совершенно испорчен и представляет собой «бездну погибели». В известном труде «О граде Божьем» реальность делится Августином на дуалистические пары — град Божий и град земной, земное и небесное и т.д. 

Эти положения с тех пор и практически до настоящего времени будут играть основную роль в истории западного христианства. Всякий европейский богослов, будь то католический или протестантский, после этого исходил из концепции первородного греха, а тысячи и тысячи проповедников сделали данный вопрос первостепенным для простых масс. А потому мы не преувеличим, если скажем, что Августин является одной из самых влиятельных личностей в истории западной цивилизации. Его влияние было огромным как на католичество, так и на протестантство. Он стал непререкаемым авторитетом уже в 5-м столетии, сразу после своей смерти, и с тех пор его влияние лишь возрастало, пока не достигло пика через тысячу лет, в 15-17-м веках, на заре цивилизации Нового времени.

В доктрине грехопадения мы видим тот же самый дуалистически-гностический сюжет, который отражался в фигуре трикстера, извратившего творение, в сюжете космической катастрофы, сделавшей творение фундаментально плохим и злым. Августин посвятил много страниц критике манихейства, но при этом de facto обвинял его в том же самом, во что верил сам.

А потому в западно-христианском богословии первородный грех, то есть вкушение Адамом и Евой от запретного древа, приобрел поистине грандиозные масштабы. Известный христианский оратор своего времени Сено утверждает, что «всё преступление человека состоит в его рождении. Он виновен уже тем, что происходит от Адама». Посмотрим на другую цитату: «Сила яда, наполняющего смертный грех, такова, что он, будучи положен на весы Божественного правосудия, перевешивает все добрые дела всех святых, будь они даже в тысячу раз более многочисленными и великими, чем были на самом деле».

Для насыщения Своего гнева, возникшего по поводу данного события, Бог даже обрекает на муки «единственного сына», но и этого, по сути, оказывается недостаточно. Большинство людей всё равно остаются проклятыми; спасётся только ничтожная кучка. А потому каждый человек виновен уже по факту своего существования.

Всё это вызывало в каждой отдельной личности патологическое чувство вины, а в обществе — состояние коллективного невроза. Люди становились неспособны принять мир, самих себя, своё тело и свои поступки. Постоянно нагнетаемое чувство греховности вызывало ненависть к себе самому, отчуждение от самого себя.

Давайте просто приведём несколько исторических иллюстраций, чтобы наглядно представить себе, как это выглядело.

«Тело — темница духа», «жизнь — юдоль слез», «человек — сын гнили» и «пища для червей», жить среди людей уже означает «жить в Вавилоне», всякий, кто хочет спастись, должен «извергнуть мирскую блевотину»... Всё это цитаты из средневековых христианских авторов. Потоки такой литературы изливались из лона церкви, из монастырей и нищенствующих орденов. На этом воспитывались поколения и поколения людей, это стало нормой для целой цивилизации, а не только для монахов или клириков. Тем более что никаких альтернативных источников информации не существовало. Быть человеком и просто жить — это уже нечто отвратительное, уже грех.

Сегодня даже трудно представить степень того духовного террора, которому был подвергнут человек того времени. Лудольф Саксонец, автор популярной книги «Великая жизнь Иисуса Христа», пишет: «Спаситель говорил: остерегайтесь людей, как величайшего из зол, желая показать нам, что человек — величайшая опасность на земле... У каждого дикого зверя своя собственная хитрость; но человек заключает в себе все возможные хитрости. И больше того: он хуже дьявола».

Со временем в средневековой европейской цивилизации развивается настоящий культ смерти. Ведь Спаситель умер. И умер он не просто так, а мучительной и позорной смертью на кресте, и эта Смерть — с большой буквы — стала главным религиозным мифом. Чему учит народы такой миф? Ответ очевиден: он учит их умиранию. Со всеми вытекающими последствиями. «Мрак Севера», «закатные земли Запада» (Abendland) — это не просто метафора. На народы, живущие под сенью Распятого, опущена ночь жизни. Они живут под знаком смерти. Символом религии становится крест, то есть орудие пытки и истязания. В церквях демонстрируют скелеты и разлагающиеся трупы («мощи»), тела святых расчленяют и по кусочкам разносят в храмы и дома (согласно христианским канонам, каждая церковь обязательно должна быть построена на кусочке мощей, то есть на частице трупа). Хроники сообщают, что толпа чуть было не разорвала живого святого, дабы завладеть его будущими мощами.

Сущностью жизни становится смерть. Ибо трупом стал сам  Бог, принявший образ человека. Всякий живой, в сущности, мёртв. «Бытием к смерти» назовёт это Хайдеггер, как мы еще увидим позже. Источники постоянно упоминают, что вся жизнь — это не что иное, как подготовка к смерти. Пьетро да Лукка заявляет: «Мы посланы в эту жизнь только для того, чтобы научиться искусству хорошо умирать». Госпожа смерть символизирует господство небытия над бытием. Распятый и осененные его скорбным образом народы сливаются во вселенский хоровод святой Смерти.

До тех пор, пока в человеке есть хотя бы капля жизни, он будет вызывать подозрения своей потенциальной «греховностью». Ибо греховна жизнь как таковая, возникшая как итог «грехопадения», от последствий которого нас искупил Христос. Искупил не чем иным, как смертью...

А потому не случайно, что с приходом христианства кладбище стало располагаться в центре города. И уже в силу своего расположения оно становится центром городской жизни. Рядом с кладбищем строилась церковь, на кладбище зачитывали указы, проводили собрания, вершили суд, совершали сделки купли-продажи, гуляли.

В литературе и проповедях того времени большое место занимают натуралистические описания процессов гниения тела, пожирания червями — в качестве назидания тем, кто слишком увлекся этим миром. В изобразительном искусстве становится чрезвычайно популярным такой жанр, как макабр — «пляска смерти», изображающая танцующие скелеты и трупы вперемежку с королями, священниками, рыцарями и крестьянами.

Другой распространенный жанр изобразительного искусства — картины, запечатляющие страдания и смерть разного рода святых и мучеников, включая само распятие. Иногда эти картины очень натуралистичны — позеленевшие трупы, скорченные руки, застывшие в ужасе лица... С другой стороны, на улицах городов постоянно практиковались казни, сопровождаемые изощренными пытками. Тела казненных оставляли в таком положении еще на долгое время.

На пик церковных экспериментов по войне против жизни приходится великая эпидемия чумы. «Черная смерть» пришла в 1348 году и за три года истребила треть европейского населения. Обществом это было воспринято как материализация ужасных угроз, как апофеоз макабра. Госпожа-Смерть становится безраздельной царицей европейского континента уже не в грезах, а в реальности. Черная смерть повергла европейское человечество в шок, от которого оно, возможно, не оправилось до сих пор. Кошмар чумы состоял не только и не столько в большой смертности, сколько в непередаваемо ужасных вещах, связанных с ней. Эта болезнь распространялась как пожар и ввергала людей в полное отчаяние и бессилие. Заболевший умирал за несколько дней или часов; случаи выздоровления исчислялись единицами. Больные, брошенные в одиночестве своими же родственниками; бегущие из городов епископы и священники; улицы, заваленные трупами; вымершие города; всеобщее отчуждение и боязнь; чумные бараки, наполненные трупами вперемежку с умирающими; чумные доктора в зловещих клювастых масках; толпы самобичующихся флагеллантов; массовые самоубийства; сбившиеся в толпы танцующие люди, утратившие рассудок от зрелища невероятных ужасов; видения дьявола, разъезжающего собственной персоной в повозке, запряженной вороными скакунами, — все эти сюрреалистические картины как будто воплощали в жизнь тайну Черного мифа — что вся жизнь есть всего лишь пузырь на поверхности всеобъемлющей Смерти.

Важное место в церковной практике тех времен занимали упражнения по умерщвлению плоти. Генрих Сузо носил на теле власяницу и железную цепь, которые снимал только тогда, когда из ран начинала сочиться кровь. Также на нем была рубаха со 150-тью шипами, вонзавшимися в тело и причинявшими невыносимую боль. В конце концов, его плоть стала разлагаться заживо, издавая отвратительный запах и став прибежищем паразитов; ночью по нему ползало столько насекомых, что ему часто казалось, будто «он лежит в муравейнике». Госпожа де Гюйон жгла свое тело свечами и лила на него расплавленный воск, требовала, чтобы ей вырвали здоровые зубы и поедала нечистоты.

Все средневековые руководства требуют умерщвлять тело, рассматривая это как средство борьбы с искушениями. Согласно Монтаргону, «тело следует удручать, дабы укреплять дух, ибо никогда он не чувствует себя так хорошо, как тогда, когда плоть немощна,— так учит апостол... Послушайте еще, что говорит Тертуллиан: ничто так не угодно Господу, как худоба тела; чем больше оно иссохнет в усердном умерщвлении, тем меньшему разложению подвергнется в гробу и, следовательно, с большей славой воскреснет».

Особенно досталось сексуальной жизни. То, что, по словам Имама Садыка (А), является высшим наслаждением Рая, было заклеймено как самое низкое извращение и порок. Средневековые авторы прямо-таки не находят слов, чтобы выразить то презрение, которое, по их мнению, заслуживает эта сфера человеческой жизни. По словам святого Августина, в совокуплении человек уподобляется скотам. Даже само половое желание оскверняет. Брак по сути своей всегда грязь и может быть терпим лишь в силу необходимости, как лучшее из зол. Совокупление со своей женой не ради воспроизводства потомства, а для удовольствия рассматривалось не более и не менее как один из смертных грехов! Но даже половая связь ради рождения ребенка греховна, если к ней подмешивается хотя бы немного телесного удовольствия.

Вот какая характеристика в одном средневековом трактате дается женскому телу: «Источник отвращения, сосуд с нечистотами, грязная пища, зловонная клоака, мерзкая лоханка, разложившаяся падаль, заплесневелый сундук, протертый мешок, дырявый карман». Или посмотрим на знаменитый отрывок из не менее знаменитой книги «Молот ведьм»: «Я нашел, что женщина горше смерти... ибо хотя Еву ко греху и подтолкнул дьявол, всё же Ева соблазнила Адама. А поскольку грех Евы не навлек бы на нас смерть духовную и телесную, не свершись за ним падение Адама, в кое втянула мужа Ева, а не дьявол, то и говорю, что она горше смерти. Она горше смерти, так как смерть естественна и уничтожает только тело. Грех же, начатый женщиной, умерщвляет душу через лишение благодати Божьей, а также и тело в воздаяние за грех».

Всякую красоту, как мужскую, так и женскую, надо презирать. Красота порождает тиранию страсти, она есть «приманка для погибели». Франциск Тулузский в проповеди, специально посвященной «гробнице красоты», говорит: «Мы должны презирать красоту, ибо, как бы она ни сверкала, как бы ни привлекала, какое бы блаженство ни обещала и как бы ее ни берегли, она проходит, как тень и как дым... Она бесполезна... В ней нет ничего реального, ничего долговечного». Наконец, «она пагубна для тех, кто ее лицезреет, поскольку порождает грязные мысли и дурные желания».

И наоборот, уродство стоит ближе к помыслам благочестивого христианина, поскольку отвращает его от этого мира.

Итак, это была война, самая настоящая война с жизнью, объявленная церковью, «крестовый поход против жизни», по выражению одного из авторов. Попытка уничтожить важнейшие проявления и целые пласты человеческой реальности, например, всё, что связано с полом, — и это в рамках целой цивилизации. Эксперимент больших масштабов — естественно, заранее обреченный на провал. В конечном итоге жизнь взяла своё и уничтожила, в свою очередь, христианство.

Итак, мы видим, что христианский европейский мир в буквальном смысле был царством Смерти в течение многих веков. Человек шёл в церковь и видел там картины, изображающие пытки святых, или кусочки расчлененных трупов-мощей. Он выходил из церкви и попадал на кладбище, бывшее центром городской жизни. Он шел на площадь и видел там зрелище садистской расправы над каким-нибудь преступником или его выставленный на всеобщее обозрение труп. Он отправлялся к себе домой и там его ждало изображение распятого трупа — символа этой религии.

Протестантизм не только не ослабил, но еще больше усилил эти тенденции. Главное обвинение реформаторов в адрес католической церкви — это как раз то, что она недостаточно следует своим же декларациям, что она погрязла в мирских заботах и удовольствиях. Лютер, как известно, усилил концепцию первородного греха: тут она приобретает действительно всеобъемлющий характер. Французский историк Делюмо пишет в книге «Грех и страх. Формирование чувства вины в цивилизации Запада»: «Таким образом, именно в протестантской теологии — и, соответственно, в XVI веке — умаление человека и мира достигло в западной цивилизации наибольшего размаха. Никогда прежде они не были объектом столь тотального осуждения, и никогда это осуждение не предназначалось для столь широкой аудитории. Лютер и его последователи призывали всех христиан “полностью отчаяться в самом себе, чтобы обрести способность принять милость Христаˮ. Человек, “ставший дурным деревом, может хотеть и совершать только плохоеˮ. Спасение коренится в ясном сознании того, что все плохо в нас и вокруг нас. “Мирˮ и “дьяволˮ суть синонимы».

Другой отец-основатель протестантизма, Кальвин, с не меньшей жестокостью бичует человека и мир. Человека он называет «вероотступником», «обезьяной», «неукротимым и жестоким зверем», «навозом» и «мусором». Даже познание Бога, по Кальвину, обретается в отчаянии. Человек должен полностью разочароваться в этом мире и в самом себе, чтобы узреть Бога. В своей главной работе «Наставление в христианской вере» он пишет: «Именно ощущение нашего невежества, тщетности усилий, нищеты, немощи, нечестия и порочности, приводит нас к осознанию того, что только в Боге можно найти свет истинной мудрости, непоколебимую добродетель, изобилие всяческих благ и неподкупную справедливость».

Монастыри были закрыты реформаторами не потому, что они стали считать мир и жизнь в миру чем-то благим, а наоборот, потому что жизнь, по их мнению, есть сплошь зло и скверна, в том числе и жизнь в монастыре. Они закрыли монастыри лишь для того, чтобы сделать всех людей монахами. В человеке плохо абсолютно всё, и только беспричинная христова благодать, изливаясь на него, может спасти его. Таким образом, в своем протестантском изводе христианство доходит до крайности дуалистического пессимизма и ставит точку в практически тысячелетнем движении по этому пути. Затем уже происходит переход к современному обществу модерна, и не случайно, что авангардом этого перехода были именно протестантские страны.

А теперь давайте посмотрим, какие выводы из всего этого следуют.

Во-первых, совершенно понятно, что это было учение, полностью противоположное фитре, то есть естеству и природе человека. Человек по самой своей сути стремится к совершенству — красоте, достоинству, силе, радости... На этом он был сотворён, и это то, чему христианство бросило открытый вызов, который равнялся вызову самой человеческой природе. Но рано или поздно эта природа должна была дать отпор. А потому лишь в христианском мире рождается такая вещь, как атеизм. В других религиях и цивилизациях, конечно, всегда были безбожники, но не существовало движений, сознательно и целиком пытающихся вывести общество из-под влияния религии. Почему этот феномен возник на Западе, после наших замечаний становится понятно.

Во-вторых. Представьте себе, что кладбищенская атмосфера царит над обществом не один год и не два, а в течение столетий. Мощи, расчлененные трупы, могилы, танцы покойников, кладбища, умерщвление плоти, молот ведьм, черная смерть, обнаженное распятое тело, — и всё это века и века... Такая ситуация неизбежно должна была привести к неким мутациям в человеческой психике, вызвав глубочайший страх — страх жизни. И, соответственно, стремление преодолеть этот страх посредством создания искусственного мира. Современное общество родилось из опыта травмы. Оно не могло быть создано людьми, которым хорошо в мире, которые живут в гармонии с реальностью. Оно является продуктом тех, кому в этом мире радикально ПЛОХО. Отсюда желание обнести себя частоколом искусственных вещей, ставшее глубочайшим стремлением западного бессознательного.

Итак, проект непрерывного технического прогресса вытекает из страха. Это своего рода психоаналитическая работа, которую бессознательное западного человека проделывает над самим собой: страх воплощается в технический прогресс. Современная техника есть овеществленный ужас, попытка заклясть мир. Это западное бессознательное, выплеснутое наружу в виде скал из металла, бетона и проводов.

Вопреки Богу, создавшему неудачный мир, возникает желание сотворить альтернативный мир, самому стать демиургом. А потому ни одна другая цивилизация не способна наладить такой же механизм технического развития — у них нет «мотора», который вызывает это движение. Они внешне копируют современную технику, но не могут создать внутренний механизм её воспроизводства — механизм работы дуалистической цивилизации.

В-третьих. Как известно, законы этого мира таковы, что всякое действие вызывает противодействие. Гиря маятника всегда возвращается к другому концу амплитуды. А потому из всех попыток христианства искусственно вывести цивилизацию, построенную на полном отрицании жизни, со временем рождается обратная крайность — цивилизация, построенная на абсолютном культе жизни.

В какой-то момент люди настолько устают от кладбищенской атмосферы, что вокруг религии образуется вакуум. Она начинает восприниматься как нечто отвратительное. От неё совершенно естественным образом начинают избавляться, так же как человек стремится избавиться от болезни, депрессии и любых других негативных и неприятных вещей. Так рождается атеизм.

В свою очередь, ответом на попытку уничтожить всякую чувственность становится дикий разгул чувственности. Христианство объявило пол и секс кознями сатаны и попыталось запретить практически все их проявления. Но маятник качнулся в обратную сторону, и теперь уже из пола и секса сделали назойливый культ, вылившийся в крайние формы порока и разврата.

Такая же ситуация со смертью. Из самой обсуждаемой она становится самой цензурируемой темой. Если раньше смерть напоминала о себе повсюду, то теперь, наоборот, она настолько вытесняется из действительности, как будто её вообще не существует, и человек собирается жить вечно. Говорить о смерти в современном обществе так же неприлично, как о сексе в Средневековье. Даже процедура похорон обставлена так, чтобы причинять как можно меньше дискомфорта живым. Траур и оплакивание не приветствуются, вместо погребения все шире практикуется кремация. Смерть скрывается подальше от глаз, чтобы стать как можно более незаметным событием, даже для самого умирающего (отсюда распространение эвтаназии как метода комфортной и быстрой смерти).

Итак, мы видим, что современное западное общество становится полной противоположностью средневекового христианского. Гиря маятника переместилась на противоположный полюс. Вместо ужасного и карающего Бога — атеизм, вместо апологии смерти — поклонение жизни, вместо презрения к телу — его культ, вместо запрета сексуальной сферы — половая разнузданность, вместо самобичевания — нарциссизм, вместо одностороннего акцента на загробной жизни — материализм, вместо панического страха перед будущим миром — его полное забвение. Надо понимать, что это неотделимые вещи, и что в дуалистической цивилизации иначе не могло быть. Ответом на одну крайность неизбежно должна была стать другая.

И интересно, что страной, в которой обе эти крайности сосуществуют в одно и то же время, является Америка. Европа — это уже постхристианский мир, в её случае движение гирь от одного полюса к другому разделено временем. Но в Америке, в силу её исторических особенностей, оба полюса существуют рядом и умудряются как-то уживаться друг с другом. С одной стороны, Америка — это единственная белая страна, в которой всё еще живо христианство, страна фанатичных морализаторских проповедников, воскресных школ и протестантских общин, где президент произносит клятву на Библии, а в Белом доме драпируются обнаженные статуи... Но, с другой стороны, это страна Голливуда и Лас Вегаса, массовой культуры и постмодерна, общества потребления и индустрии развлечений. Возникает ощущение, что это не одна, а две абсолютно разные страны. Понять такой парадокс можно только на основании того, что мы сказали о христианстве. Те две стадии развития христианства, которые Европа прошла последовательно, Америка проходит одновременно и синхронно.

Четвёртое. Основа христианства — это доктрина боговоплощения, инкарнации. «Бог стал человеком, чтобы отдать свою жизнь за наши грехи». И когда Ницше произнес свое сакраментальное «Бог умер», на самом деле мало кто обратил внимание, что он всего лишь повторил то, что в течение почти двух тысяч лет до него твердило христианство: «Бог распят», «Христос умер на кресте». Ницшеанская формула лишь повторяет христианскую, в которой Бог оказался помещен в человеческое тело и умер. Произошло крушение или изгнание Бога в историю. Сказать, что «Бог стал человеком» — это всё равно что сказать «Бог умер». Само вхождение Бога в историю человечества со всей её суетой, то есть растворение Бога в человеческой реальности, было первым актом секуляризации. Бог, упавший на человеческий уровень, видимый и ощутимый Бог — это вообще больше не Бог.

Другое последствие состоит в том, что растворение Бога в человеческом означает обожествление человеческого. Этого никогда не было раньше. В традиционном язычестве человек тоже обожествлялся, но наряду с бесконечным множеством других вещей. Человек был просто одной из плоскостей на божественной онтологической оси. Над ним еще существовали боги, которым, в принципе, не было особого дела до человека. Языческую картину мира нам сейчас очень трудно уловить. Дело в том, что языческим богам вообще наплевать на людей, они им безразличны. Они могут им иногда помочь, если захотят, но точно так же могут и навредить, что зачастую и делают. Мы говорили, что языческие боги — это на самом деле джинны. Это совсем другие существа. А потому в языческом мире не было молитв к богам. Там были гимны, то есть прославления богов, но не было молитв, вроде тех, которые читаем мы. Потому что боги безразличны к человеку, у них там какие-то свои дела в своем мире, а люди как-тодолжны разбираться с собой. А потому люди очень редко обращались к богам с просьбами. И мы видим, что это совершенно иная картина мира, нежели та, к которой привыкли мы. Потому что мы привыкли к тому, что есть один Бог, Который всем управляет, Который слышит, к Которому можно обращаться с просьбами и мольбами. А у язычников — например, в античности — вообще такого не было. Были боги-джинны, безразличные к человеку. И было некое безликое космическое первоначало, из которого всё произошло, но это тоже не объект для просьб, а просто блаженный, сам в себе пребывающий центр космоса, от которого эманируют все пласты реальности, от верха до низа. Которому еще меньше дела до человека, чем богам. А потому человек был предоставлен, в сущности, самому себе.

А что произошло тут, в случае христианства? Тут человеческому бытию, его обычным делам была придана некая божественная природа, божественное измерение. И только человеческому, заметьте. В этом отличие от язычества, где обожествлялось всё. Если хорошо обдумать это, то мы увидим нечто небывалое. То есть вот этим низким, мелким делам человеческим, его страшной и кровавой, путаной истории был дан отпечаток чего-тобожественного. Вместе с этим сама западная цивилизация становится «божественной». Отсюда ее бесконечная уверенность  в возможности навязывать всему миру свои стандарты. Отсюда воля к власти. Отсюда культурный расизм. И после этого уже техника становится её воплощенным божеством.

И отсюда уже может возникнуть такая идея (и она возникла): а зачем вообще нам Бог где-то там, на небесах? Ведь «Бог стал плотью», стал человеком. Значит, все мы — боги. Давайте построим Бога на земле, во плоти, «воплощенного Бога». Эта идея лежит в основе утопии модернистского общества.

И тут случается такое поразительное, никогда и нигде не виданное, можно сказать, скандальное происшествие, что человек обожествляется, а весь мир, наоборот, разбожествляется. В язычестве, как мы сказали, человек, да, обожествлялся, но и всё другое тоже обожествлялось, вся реальность. То есть человек был всего лишь каплей в этом море безличного Абсолюта, разлитого во всех вещах, от минералов до богов. В авраамическом монотеизме, понятно, и человек, и мир лишаются божественности. И только в христианстве произошло так, что весь мир лишился божественности, а человек, наоборот, оказался наделен ею. И получилось так, что человек стал богом, призванным властвовать над этой обезбоженной реальностью.

Мир чёрен, плох, радикально отчужден от Бога. Мир — следствие грехопадения. Но при этом в данную черноту опускается божественное начало, которое становится человеком. То есть человек как некое божество становится бесконечно вознесенным над этим черным, безнадежным миром. Рождается некий монстр, некий мутант, который начинает поход на завоевание мира... Технологии становятся западной формой алхимического опуса, западным богом.