Он всегда здесь
Мир Илли сузился до нескольких оглушительных секунд.
Она только что вышла из университета, застегивая рюкзак. В ушах еще звенел смех одногруппницы, деликатно предложившей ей помощь с конспектами. Она почти улыбнулась в ответ – новый, робкий навык. И в этот момент тень накрыла ее сзади.
Первое, что она почувствовала – запах. Чужой, резкий, мужской пот, смешанный с дешевым табаком и бензином. Не его запах. Не запах Арчи или Винса. ЧУЖОЙ. Древний, животный ужас приюта – запах надзирателей, которые тащили в карцер – ударил по ней раньше, чем руки.
Потом – руки. Грубые, сильные, обхватившие ее сзади, одна – вокруг талии, другая – резко зажала рот. Пальцы впились в щеки, прижимая к зубам. Крик застрял в горле, превратившись в короткий, подавленный хрип.
Нет. Не снова. Только не снова.
Ее тело вспомнило все. Переулок. Пейтона. Страх. Но теперь не было его взгляда, приковывавшего ее к месту. Был только слепой, безликий ужас.
Ее рванули с тротуара. Она увидела мельком белое, перекошенное лицо Арчи – он рвался к ней, но его сбил с ног другой мужчина. Увидела, как Винс падает на асфальт, хватаясь за бок, из которого сочилась алая полоса. Они ранены. Из-за меня.
Звук. Глухой удар головой о дверной косяк фургона. Не больно. Прощемяка. И тут же – оглушительная тишина, когда дверь захлопнулась, отрезав внешний мир. Темнота. Абсолютная. Как в карцере. Та самая, из детства.
Фурзон рванул с места. Илли отбросило на жесткий, холодный металлический пол. Она лежала, не в силах пошевелиться, парализованная страхом. Дышала коротко, прерывисто, через зажатый нос, задыхаясь от запаха бензина и собственного ужаса.
Он найдет. Он всегда находит. Эта мысль была единственной соломинкой в черной воде паники. Пейтон найдет.
Но потом тело напомнило о себе. Тупой, глубокий толчок где-то внутри. Там, где было пулевое отверстие, которое она не видела и не понимала. Теплая, густая волна, разливающаяся по животу, пропитывающая платье. Не боль. Сначала просто... тепло. Странное, уютное, обманчивое тепло, как от грелки, которую он клал ей на живот.
Она попыталась поднять руку, потрогать, но пальцы не слушались. Они лишь слабо пошевелились в липкой, теплой влаге.
Что это? Опять кровь? Как тогда утром? Но это было иначе. Глубже. Неистовее. Без боли, но с чувством окончательной, необратимой утраты. Как будто из нее тихо, беззвучно вытекала сама жизнь.
Темнота загустела. Звук двигателя стал отдаленным, как сквозь вату. Она перестала чувствовать холод металла. Ей стало... тепло. Спину будто обложили теми самыми грелками.
И тут ее сознание, отчаянно цепляясь за якоря, стало выстраивать галлюцинации. Защитный механизм сломленной психики.
Она не в фургоне. Она дома. В лофте. Лежит на диване, а Пейтон сидит рядом, его рука лежит у нее на животе. Теплая. Тяжелая. Он что-то хрипит, но слова разобрать нельзя. Хорошо. Так хорошо.
Пахнет кофе. И его кожей. И порохом. Всегда пахнет порохом.
Она держит что-то в руках. Чашку. Ту самую, сколотую. Она говорит ей: «Не бойся. Видишь? Он тут. Он всегда тут».
А потом его лицо становится четким. Карие глаза смотрят на нее не с яростью, а с той самой непонятной, тяжелой нежностью. Он говорит, и слова наконец доходят: «Дурочка ты моя телевизорная...»
Во тьне фургона ее губы дрогнули в подобии улыбки. Она не видела, как по вискам из ее глаз медленно поползли последние слезы, смешиваясь с пылью на полу.
Страх ушел. Осталась только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость, как после долгой-долгой дороги. И образ его глаз. И воображаемое тепло его руки на ее животе, которое уже невозможно было отличить от тепла, растекающегося из той страшной, невидимой раны.
Она закрыла глаза, чтобы лучше видеть его. Чтобы услышать его голос. Последнее, что она почувствовала, – это не боль, не холод, не запах чужого табака.
Последним, что почувствовала Илли, было тепло. И его имя, тихо звучавшее в темноте ее угасающего сознания.