Ангелы Ада

Утро было всё ещё серым. Свет за окнами неяркий, рассеянный — тёплый только потому, что он был рядом. Пейтон спал на краю кровати, не раздеваясь, одной рукой всё ещё касаясь её — его ладонь лежала поверх пустой грелки, на месте, где всю ночь был её живот. Она не чувствовала боли. Только тёплую, странную усталость.

И смущение.

Очень тихо, чтобы не разбудить его, Илли убрала его руку, села на кровати. Полотенце, в которое она завернулась ночью, теперь было мокрым и слипшимся внизу. Красные пятна — уже тёмные, подсохшие. Внутри всё сжалось. Стыд снова накрыл, как одеяло. Она встала, держа край полотенца, чтобы ничего не капнуло.

Прокладки лежали там, где он оставил — у подушки. Упаковка всё ещё была запечатана, и она села, дрожащими пальцами пытаясь её открыть. Шуршание клеёнки казалось слишком громким. Он пошевелился — она замерла. Он снова уснул. Илли аккуратно вынула одну из прокладок. Смотрела на неё, как на сложную загадку.

Она знала, как это работает. Слышала. Видела. Но самой делать — никогда. Особенно сейчас, в доме мужчины, после такой ночи. Медленно поднялась, взяла чистое бельё из сумки (она всегда носила смену в рюкзаке — ещё с приюта) и пошла в ванную, прижав прокладку к груди, будто боясь её потерять.

Ванная была теплая, пахла мылом и чем-то его — сигаретами, кожей, ночной тишиной. Она закрыла дверь, встала у зеркала. Размотала полотенце. Запачканный край — густо-красный. Илли вздохнула, бросила его в раковину, быстро смочила холодной водой, капая мыло. Терла ткань, как могла — осторожно, но яростно. Ей не хотелось, чтобы он видел следы. Не отвращения ради. Просто... потому что это её кровь. Её неловкость. Её стыд.

Когда пятна стали бледнее, она отжала полотенце, повесила сушиться. Потом осторожно приклеила прокладку к белью. Не с первого раза — сначала приклеила неправильно, боком. Сняла, поправила. Сердце стучало громче, чем звук воды.

Наконец оделась, умылась, посмотрела в зеркало. Волосы ещё мокрые, глаза красноватые. Но лицо — другое. Тише. Чище. Спокойнее. Как будто в ней что-то укоренилось. Она выжила. Он не ушёл. И она может справиться.

Когда она вернулась в спальню, он уже не спал.Он был в своем кабинете. Его широкие плечи были напряжены. В руке он сжимал почти пустую чашку холодного кофе. Его карие глаза, обычно такие острые, были прикованы к экрану старого, но мощного ноутбука. Он гуглил. Беспощадно, с бандитской настойчивостью.

«Причины отсутствия месячных»

Каждое слово, каждая медицинская статья, каждая история о девушках, переживших лагеря, приюты, пытки – врезались в него как нож. Он читал о гормональных сбоях. О том, как хронический стресс и недоедание могут буквально выключитьэту функцию организма. О том, что отсутствие месячных у взрослой женщины – это не просто "не повезло", это тяжелая патология.Следствие глубокой травмы. Физической и психической.

Он понял.

Его "малышка"... Она была совершеннолетней по паспорту. Но ее тело... Оно было недосформированным.Застывшим в развитии из-за тех лет ада в приюте. Голода. Холода. Бесконечного страха. Месячные не приходили не потому, что она "поздняя". Потому что ее организм был истощен до состояния выживания, где не было ресурсов на "лишнее". На взросление.

Жестокая ирония:
Он, Пейтон "Псих" Мурмаер, с его грубой силой и невежеством, трахал девушку, чье тело физиологически еще не было готово к сексу.Не в смысле "невинности". В смысле биологии. Он врывался в хрупкую систему, которая едва функционировала, которая была травмирована задолго до него. Его "нежность" в ванной, его одержимость в грозу, его властные прикосновения – все это ложилось на почву, которая была не просто "неопытной", а больной.Искалеченной годами систематического уничтожения.

Он закрыл ноутбук. Звук щелчка был громким в тишине. Его кулак сжался так, что костяшки побелели. Не ярость. Стыд.Новый, жгучий, незнакомый. Стыд, смешанный с холодным ужасом осознания.

Он мог навредить ей еще больше. Безвозвратно.

Он встал. Не к оружию. К телефону. Набрал номер не Брика или Винни. Набрал номер своего человека. Врача, который за большие деньги и молчание лечил пулевые раны и не задавал вопросов.

"Док," – его голос был низким, хриплым, но в нем звучала не знакомая подчиненным железная воля, а что-то другое. Напряжение? Страх? – "Мне нужен специалист. Гинеколог. Лучший. Женщина. Чтобы молчала как рыба. И... эндокринолог. Да. Срочно. Завтра. Нет, сегодня."

Он бросил телефон на стол. Пошел в спальню. Сел на корточки рядом с Илли. Его карие глаза изучали ее лицо – родинку на шее темные круги под глазами (след приюта и его мира), спутанные волосы. Он видел не призрак. Он видел жертву.Жертву системы. Жертву обстоятельств. И... его собственную жертву.

Его рука, та самая, что могла убить с одного удара, медленно протянулась. Не к родинке. К ее щеке. Кончики пальцев едва коснулись кожи. Нежно. Как перышком.

Ее губы чуть дрогнули, словно в ответ на прикосновение.

Он не отдернул руку. Он оставил ее там, на ее щеке, чувствуя под пальцами тепло и хрупкость жизни, которую он так бездумно, так жестоко втянул в свой ад. Его "малышка" нуждалась не в его похоти или одержимости. Ей нужен был врач.Ей нужна была забота.Ей нужно было вылечить то, что сломали до него.

И он, "Псих", бандит с 50 убийствами на счету, вдруг понял, что его новая война – не за территорию, не за власть. Его война – за здоровье этой странной, сломанной девушки. Он не выпустит ее. Но теперь он будет бороться не против ее страха, а за ее тело. За то, чтобы оно наконец смогло стать взрослым. Чтобы кровь на простыне больше не означала для нее смерть, а означала жизнь.Даже если эта мысль пугала его больше любой перестрелки. Он смотрел на ее спящее лицо, и в его карих глазах, впервые за много лет, не было льда. Была тяжелая, неподъемная ответственность.

****

Лофт был тихим, как будто замер. Врач пришла через полчаса после звонка — женщина лет пятидесяти, в очках, с уверенными, но спокойными движениями. Доктор Лиза Картер. Она принесла с собой чемоданчик и простую, складную кушетку, которую поставили в комнате. Илли сидела на краешке кровати, сжалась в себя, закутанная в халат. Щёки горели от стыда.

Пейтон стоял в стороне, у окна, но взгляд не отводил. Илли чувствовала это. Каждую секунду. Ей хотелось исчезнуть.

— Илли, я сначала просто посмотрю живот, — сказала врач мягко. — Ничего страшного. Если будет больно — сразу скажешь.

Илли молча кивнула. Холодные пальцы коснулись кожи. Живот был напряжённый, она вздрагивала от каждого прикосновения.

— Тихо-тихо... Всё хорошо, — проговорила доктор. — Теперь мне нужно осмотреть тебя внизу. Я аккуратно. Это быстро.

Илли застыла. Веки дрожали. Губы побелели. Она украдкой глянула на Пейтона. Он стоял, скрестив руки, смотрел прямо на неё. Серьёзно. Внимательно. Это было невыносимо.

Её губы дрогнули, но она встала. На одноразовую пелёнку, сжалась, когда легла. Врач помогла устроиться. Пейтон отвернулся, остался за ширмой.

Проверка заняла не больше минуты, но ощущалась как вечность. Илли закрыла глаза, вцепилась в край пледа. Один короткий вскрик — и больше ничего.

— Слушай, у тебя там всё воспалено. Я вижу, что раньше было... больно. Часто. Без перерыва. Ты, наверное, терпела, да?

Илли не ответила. Только сжала простыню в кулаках.

— Слизистая очень сухая, истончённая. Такое бывает, когда организм в стрессе и когда нет нужных гормонов. Видно, что ты давно плохо ешь, очень худая. И... ну, интим был, но без подготовки. Тело всё это помнит. И реагирует болью.

Она аккуратно убрала перчатки, помогла Илли сесть. Та отвернулась, не смотрела в глаза. Слёзы снова катились по щекам, от стыда, боли, и ощущения, что она вся — как под лупой.

Пейтон вернулся, как только доктор окликнул.

Доктор заговорила с ним:

— Слушайте, там всё серьёзно. Много микротравм. Не от одного раза, а от постоянного давления. Плюс сильный гормональный сбой — всё "отключилось", как защита. Только вчера месячные начались — это хороший знак. Но если будет стресс, грубость — всё опять остановится.

Пейтон слушал, сжав челюсть.

— Ей нужен покой. Без секса вообще. Минимум месяц. Лучше — дольше.
— Ладно.
— Гормоны пропишу. Еда, витамины — строго. И обязательно — психотерапевт. Тело запомнило, что там — боль. Надо это менять.
— Справимся, — глухо ответил он.

Доктор передала назначения, контакты. Глянула на Илли — та сидела, не поднимая глаз, стыдно прятала лицо.

— Ты молодец, слышишь? Всё будет хорошо. Только береги себя. И пусть он тоже бережёт.

Пейтон кивнул. Он подошёл к Илли. Она сидела, отвернувшись, закутавшись в плед. Руки дрожали. 

Когда доктор ушла, в комнате стало тихо. Илли всё так же сидела на кровати, съёжившись, не решаясь взглянуть на Пейтона. Она чувствовала, как он смотрит. Но боялась встречаться глазами. Боялась снова быть под этим взглядом — слишком внимательным, слишком близким.

— Всё нормально, — сказал он наконец. Голос был глухой, но не грубый. — Больше не позволю тебе терпеть боль. Ни от кого. Ни от меня.

Он сел рядом. Осторожно. Без слов. Положил ладонь рядом, но не коснулся. И только когда она сама потянулась к нему — обнял. Осторожно. Медленно. Как хрупкую фарфоровую чашу, которой нельзя дать треснуть снова.