Ангелы Ада

Рассвет застудил лофт серым светом. Илли проснулась от странного, тянущего ощущения внизу живота и... влажности. Холодной, липкой. Она села, сонная, и потянула одеяло. На простыне под ней – темно-красное, растекающееся пятно. На ее бедрах, на внутренней стороне ее бедер – та же алая влага.

Паника.

Она не знала.В приюте никто не объяснял. В университете она еще не дошла до гинекологии. Кровь. Значит только одно: боль.Ранение.Смерть.Как у тех, кого убивал он.

"Нет..." – вырвалось хриплым шепотом. Она вскочила с кровати, оставив кровавый отпечаток. Посмотрела на свои руки – чистые. На живот – нет раны. Но кровь течет! Откуда?! "Я умираю..." – прошептала она, голос сорвался. Глаза – зеленый и карий – дико расширились в абсолютном, первобытном ужасе. "Он... он меня убил... не нарочно... во сне..." – бессвязные мысли метались. Слезы хлынули ручьем, беззвучные, отчаянные. Она схватилась за живот, сгорбившись, ее худенькое тело сотрясали рыдания. Она стояла посреди комнаты, дрожа, в луже собственной крови и слез, абсолютно беспомощная и уверенная, что это конец.

Он проснулся.

Сначала от ее резкого движения. Потом – от тихих, сдавленных всхлипов. Пейтон открыл карие глаза, еще мутные от сна. Увидел ее: стоящую у кровати, бледную как полотно, дрожащую, в слезах, с руками, судорожно сжатыми на животе. И кровь.На простыне. На ней. На полу.

Взрыв.

"КТО?!" – его рев потряс стены. Он вскочил с кровати, голый, могучее тело напряглось как тетива лука. Его глаза, секунду назад сонные, загорелись убийственной яростью. Он оглядел комнату, ища врага, ловя запах крови – ее крови. Где рана? Кто посмел?! Его рука инстинктивно потянулась туда, где обычно лежал пистолет. "Где он?! Кто тебя тронул?!" – он схватил ее за плечи, тряся, его пальцы впивались в кожу, заставляя ее вскрикнуть от боли и страха. – "Говори!"

"Я... я не знаю..." – она захлебывалась слезами, пытаясь вырваться, указывая на простыню, на свои ноги. – "Кровь... оттуда... болит... я умираю..." – ее слова были бессвязны, полными детского, абсолютного ужаса перед неизвестным.

Его ярость наткнулась на этот чистый, неконтролируемый страх перед смертью от неизвестной причины.Не перед ним. Перед чем-то внутри нее. Он перестал трясти ее. Его взгляд скользнул вниз, по ее телу. Увидел кровь на бедрах, но не увидел раны.Видел ее руки, прижимающиеся к низу живота. И понял.Не сразу. Мозг, заточенный под насилие и смерть, с трудом переключился.

Месячные.

Просто месячные. Не рана. Не убийство. Физиология. То, о чем знает любая женщина. Но не Илли. Для нее это было концом света.

Ярость схлынула так же быстро, как и накатила. Оставив после себя... растерянность.Глубокую, неловкую растерянность. Он стоял перед ней, голый, могучий, покрытый шрамами от настоящих ран, а она дрожала от страха перед естественным процессом. Его карие глаза метались от ее заплаканного лица к кровавому пятну на простыне, потом обратно.

"Черт..." – выдохнул он, голос потерял сталь. Он отпустил ее плечи. Она тут же съежилась, обхватив себя руками, продолжая плакать, теперь еще и от его грубости.

Он провел рукой по лицу. Что делать? Объяснять? Как? Слова "менструация", "цикл" были чужды его лексикону. Он видел только ее панику и свою полную беспомощность перед ней.

Он не зарычал. Не ушел. Он шагнул к ней снова, но теперь его движения были осторожными. Его большие руки легли ей на плечи, не сжимая. "Тихо... малышка..." – прошептал он, голос хриплый, но нежный. – "Не умрешь. Это... нормально." Слова "нормально" прозвучали неуверенно.
Он повел ее, не спрашивая, в ванную. Включил теплую воду в душе. "Мойся." Приказ, но без прежней жесткости. Пока она стояла под струями, дрожа и смывая кровь и слезы, он вернулся в спальню. Сорвал окровавленную простыню. Нашел чистую. Застелил кровать. Действия были резкими, но целенаправленными.

Он не сказал ей, что уходит. Просто дождался, пока она зайдёт под душ, и тихо прикрыл за собой дверь ванной.

Пейтон вышел в коридор лофта, потом — вниз, к технической лестнице. Его движения были быстрыми, почти военными. Он знал, что у него мало времени: Илли не должна почувствовать, что осталась одна. Не сейчас. Не в таком состоянии.

Он вытащил из кармана телефон и набрал Чейнза. Почти сразу услышал в трубке:

— Йо, брат, с утра пораньше, ты чего...

— У неё кровь, — резко сказал Пейтон. — С... снизу. Это... месячные?

В трубке повисла пауза. Потом Чейнз выдал сдержанное, но явно удивлённое:

— Подожди, ты серьёзно сейчас? Ты никогда не...

—Просто скажи, что делать.

— Господи, Пейтон... да, это месячные. У всех девушек. Обычно каждый месяц. Ну, ты понял. Если она испугалась — не ржать, ясно? Это не смешно. Купи прокладки. Не тампоны — она, если в панике, с ними не разберётся. И грелку — от боли в животе. И чай. Любой тёплый, сладкий. И будь нормальным. Это не пулевое ранение, понял?

Пейтон молчал. Потом коротко бросил:

— Спасибо.

Он не побежал, но шагал быстро. Магазин на углу уже открывался. Продавщица — женщина лет сорока — с сомнением посмотрела на заросшего, мрачного мужика с капюшоном, который завис у полки с женскими средствами. Он схватил первую попавшуюся пачку. Потом долго смотрел на термосы и грелки, выбрал резиновую, красную. Кассирша не выдержала:

— Вам помочь?

— Это... для неё, — глухо пробормотал он. — Моя девушка. У неё... началось. Я не знал.

Женщина смягчилась. Кивнула, выдала и маленькую упаковку чая в пакетиках — с ромашкой.

— Пусть пьёт горячее. И скажите ей, что это нормально. Не страшно. Просто... тело работает. А вы... молодец, что не убежали.

Он ничего не ответил. Только кивнул. Вышел, крепче сжав пакет. Возвращался с тем же напряжением, с каким шёл на разборки — только сейчас его ждал не враг, а что-то куда страшнее: её глаза после страха.

Когда он открыл дверь лофта, Илли уже сидела на кровати. Волосы были мокрыми, полотенце сбивалось с плеча. Она вздрогнула, услышав шаги, но не обернулась.

Он подошёл молча. Поставил пакет на край кровати. Достал прокладки, потом грелку, потом чай.

Она посмотрела на него — глаза всё ещё блестели, но не от паники. От смущения. И чего-то другого. Она поняла, что он ушёл не потому, что испугался, а потому что пошёл помочь.

— Вот, — сказал он тихо, показывая прокладку. — Я... не знал, какие нужны. Взял с крылышками. Там написано, что... мягкие. Их клеить надо на трусы...

Она кивнула. Медленно. Аккуратно взяла упаковку. Руки дрожали. Он не отводил взгляда. Не уходил. Не отворачивался.

— Это нормально, — повторил он, уже увереннее. — Чейнз сказал. Я узнал.

Она всхлипнула — не от боли, а от облегчения. Снова кивнула. Смотрела на него, будто впервые.

— Я... — прошептала она, — я думала, ты разозлишься.

— Нет, — хрипло выдохнул он. — Просто... не знал, что делать.

Он достал грелку, протянул ей, уже наполненную горячей водой.

— Держи на животе. И чай потом сделаю.

Она взяла грелку, приложила к животу, и впервые за утро её лицо чуть-чуть расслабилось.

Он сел рядом. Не ложился. Смотрел, как она прижимает грелку, как ее дыхание выравнивается, как страх в глазах постепенно сменяется усталостью и смущением. Его рука легла ей на живот, поверх грелки, делая мягкий массаж. Пальцы другой руки нежно отодвинули мокрые волосы с ее лба. "Спи," – сказал он тихо. – "Я тут."

Она заснула не сразу. Дрожь еще пробегала по телу. Но ледяной ужас смерти отступил, смытый теплой водой, теплом грелки и... его рукой на животе. Она смотрела на его профиль в сером свете утра – напряженный, сосредоточенный, непривычно лишенный жестокости или расчета. Он боролся. С ситуацией. С незнанием. Со своей природой. Ради нее.

Он сидел, глядя в стену, его рука все так же лежала на ее животе, чувствуя под пальцами ее тепло и медленное успокоение. В голове крутились обрывки мыслей: Где взять обезболивающее? Надо сказать Винни купить... чай какой-нибудь горячий... черт, а вдруг опять так испугается?..Это была не его война. Не его бандитские разборки. Это была новая территория –забота.И он, "Псих", впервые в жизни чувствовал себя абсолютно безоружным, но почему-то не хотел отступать. Он смотрел на ее уснувшее лицо, на ресницы, слипшиеся от слез, и его пальцы чуть сильнее прижали теплую грелку к ее животу. Его малышка не умирала. Она просто была женщиной. И ему предстояло этому научиться.