Ангелы Ада

Он остался один в пекле, и вот как это было:

Огонь, дым и грохот.

Пейтон двигался на инстинктах — не думал, не планировал. Каждое движение отточено, каждая секунда — борьба за жизнь. Пули вырывали куски из мебели, стены кровоточили бетонной крошкой. Он перекатился за опрокинутый стол, выстрелил в сторону ближнего окна. Один упал. Метка. В горло. Без крика.

Слева — вспышка. Он прыгнул в сторону, откатился на спину, выстрелил из положения лёжа. Второй. Прямо в глаз. Маска не спасла.

Сзади — скрип пола. Он резко обернулся, не целясь, спустил курок — пуля вошла в грудь врага, тот рухнул, словно мешок с цементом. Пейтон вскочил, дыхание рваное, будто лёгкие были полны пыли.

Он слышал шаги — трое ещё. Его прикрытие почти полностью развалено, дым рассеивается. Он метнулся к колонне, укрывшись за ней, вытянул из кобуры запасной пистолет. Стена дрожала от ударов автоматов. Пуля прошла в сантиметре от уха.

Он не кричал. Не рычал. Лицо каменное. Только глаза — бешеные, живые, полные решимости.

Граната уже была в его руке. Не глушилка — боевая. Он выдернул чеку, бросил в проём. Через секунду — взрыв, глухой и мощный. Короткий визг, вспышка — и он нырнул вперёд, стреляя. Один упал с половиной лица. Другой заорал, хватаясь за горящее плечо. Третьему пуля снесла бедро — он рухнул, вопя, Пейтон добил без взгляда.

Всё затихло. Только треск обугленных досок, капающий из перебитой трубы кран и его тяжёлое, вырванное дыхание. Он стоял, посреди разрушенного лофта, с кровью на лице, на руках и на груди. И с пустыми глазами.

— Шестеро... — пробормотал он себе. — Все...

Из соседней комнаты вышли двое его охранников — опоздали. Они прикрывали тыл, и не успели вернуться к началу штурма. Один из них — здоровяк в броне — окинул помещение взглядом, застыв.

— Чёрт... Босс... ты...

Пейтон вытер лоб тыльной стороной ладони. Кровь размазалась по щеке.

— Жив? — спросил второй охранник.

Он кивнул. Жив. Пока что.

— Где Илли?

— Увезли. Всё по плану.

Он тяжело опустился на край выбитого дивана. Стены всё ещё дышали гарью. Его грудь ходила ходуном, руки дрожали от усталости, но в глазах — сталь.

— Я добью этих ублюдков... — прошептал он. —За то, что полезли в мой дом.

Он снова стал Психом. Тенью, которой лучше не переходить дорогу.

****

Пейтон уже в машине, вымотанный, злой, молчаливый. Он едет к Илли.

Мотор урчал глухо, плавно разрезая тишину шоссе. За окнами — утренний сумрак, на горизонте только начинал тлеть рассвет. Пейтон сидел на заднем сиденье чёрного внедорожника, зажатый между плотью усталости и гневом. Куртка лежала на коленях, белая майка прилипла к телу от крови — чужой и своей.

Он не говорил ни слова с тех пор, как сел в машину. Охранник за рулём украдкой бросал взгляды в зеркало, но молчал. Каждый в этой машине чувствовал напряжение — как будто с Пейтона до сих пор капала не только кровь, но и ярость.

— Как она? — наконец спросил Пейтон. Голос хриплый, сухой, как наждак.

— Плакала всю дорогу, босс. Тряслась. Чейнз дал ей одеяло. Сидит теперь в твоей спальне. Мы сказали, что ты скоро приедешь.

Пейтон кивнул. Глаза снова уставились в окно.

— Мы остаёмся там. — Его голос был твёрдый. Без вопросов.
— Да, сэр. Мы уже усилили охрану. Вокруг периметра — камеры, датчики, шестеро снаружи, двое внутри. Никто не войдёт.

Пейтон выдохнул.
— Лофт — всё. Им слили точку. Там даже стены больше не мои.

Он провёл рукой по лицу, смазывая грязь, пот и ссохшуюся кровь. Голову ломило, в груди всё еще горел огонь. Но мысли были о ней. Илли. В слезах, дрожащая, с разноцветными глазами, забитая в угол и зовущая его.

Он вспомнил, как она рванулась к нему, как не хотела уходить, как её вырывали силой.

Он должен быть рядом. Теперь — всегда.

— Она моя. — тихо сказал он, сам себе. — И я сам скажу ей, что никто больше не посмеет к ней прикоснуться. Ни один. Никогда.

Машина свернула с шоссе, углубляясь в лесную дорогу, ведущую к загородному дому. Дом Пейтона. Его убежище. И с этой минуты — их.

Машина замедлила ход и въехала во двор загородного дома. Высокие ели окружали участок, скрывая его от глаз, будто сама природа пыталась спрятать это место от мира. Дом — двухэтажный, с каменными стенами и плотными шторами на окнах — казался мрачным, но надёжным.

Дверь распахнулась ещё до того, как внедорожник полностью остановился. Пейтон выскочил первым. Его шаги были тяжёлыми, но быстрыми — он не остановился ни перед охраной, ни перед Винни, который подскочил к нему с рацией в руке.

— Не сейчас, — бросил Пейтон.

Он вошёл в дом. Прошёл по тёмному коридору, поднялся по лестнице. Тишина в доме была почти мёртвой, только гул в ушах напоминал о недавней бойне.

Он толкнул дверь в спальню. Там было полутемно. Илли сидела на краю кровати в его старой футболке, укутанная в плед. Услышав шаги, она вздрогнула — и в следующее мгновение вскочила.

— Пейтон?! — голос сорвался. Она подбежала к нему, и он схватил её, вжал в себя так крепко, будто боялся, что она исчезнет.

Илли задохнулась в его объятиях, сжала его спину, уткнулась лицом в грудь.

— Ты жив... ты... — она рыдала. — Я думала... думала, тебя убьют. Я... я слышала взрыв. Пули... Пейтон...

Он целовал её — в лоб, в щёки, в губы, будто этим мог стереть все её страхи. Он был горячий, хриплый, уставший, но жадный до её прикосновений.

— Всё хорошо, — шептал он. — Я здесь. Слышишь? Всё кончено.

— Мне страшно, — прошептала она, глядя ему в глаза. — Ты... ты убил их. Я знаю. Я видела, что ты готов умереть. Я...

Пейтон замер. Его взгляд стал серьёзнее, тише.

— Да. Я убил. И ещё убью, если кто-то хоть пальцем тебя тронет. Я не герой, Илли. Я не святой. Но я — твой. И ты моя.

Она дрожала, но не отстранялась. Слёзы всё ещё текли по её лицу, но руки сами тянулись к нему — будто разум спорил с сердцем, а сердце уже проиграло.

— Я боялась за тебя... Больше всего.

Он только прижал её крепче.

На полке, в серебряной рамке — фотография. Та самая. Марисса. Карие глаза, ухмылка, идеально выведенные стрелки. Кто-то вернул снимок на место. Рамка была треснута по стеклу, тонко, как шрам.

Что-то оборвалось внутри Илли. Прозрение было мгновенным.

Эта девушка когда-то тоже стояла у окна. Тоже ждала. А потом... она стала предательницей. И он убил её.

Он — убийца.

Он может убить и её.

Она побледнела. Тело окаменело. Она не смотрела на Пейтона — смотрела сквозь него, как будто видела, как именно он может сделать это. Быстро. Точно. Холодно. Как когда-то.

Он заметил.

Его губы замерли. Руки сжали её чуть крепче, не больно, но ощутимо. Он посмотрел ей в лицо и увидел то, что не хотел видеть: животный, застывший страх. Ни капли смущения. Только холод. Тот, что ощущается между лопаток, когда ты понимаешь — перед тобой хищник.

Но он не отшатнулся.

—Не бойся...– прошептал он, его голос был хриплым, непривычно мягким. Но слова были пусты. Она боялась. И он это видел.

Он начал говорить не словами, а телом. Спокойно, медленно, будто разрушая страх прикосновением.

Поцеловал сначала – носик.Легкое, почти детское прикосновение. Потом – веки.Закрытые, дрожащие. Зеленое. Карее. Его губы были теплыми, шершавыми. «Видишь? Я не кусаюсь. Не сейчас».Затем он провёл рукой по её волосам, мягко, равномерно, как будто успокаивал испуганную кошку.

Он нашёл родинку у неё на шее — ту самую, которую целовал раньше. Склонился и поцеловал её снова. Долго. Тепло. Как в молитв

Он не давал ей застыть в страхе. Он вел ее. Как куклу. 
Сначала прижал к стене. Его тело – броня и клетка. Губы на шее, рука под свитером, на груди. "Чувствуешь? Я здесь. Я беру."  Потом опустил на диван. Сам над ней. Его вес, его запах, его глаза, не отпускающие ее взгляд. "Куда ты денешься? Никуда." Затем перевернул на живот. Его руки на ее бедрах, губы на позвоночнике, медленно спускающиеся вниз. "Ты вся моя. Каждый сантиметр." 
Он п осадил на себя. Заставил смотреть ему в глаза, пока он входил в нее. "Видишь меня? Это Я. Не призрак. Я." 
    Снова на спине ноги на его плечах. Его глубина. Его взгляд, прикованный к ее лицу, ловящий каждую тень страха, каждую непроизвольную гримасу удовольствия. "Твое тело – мое. Даже когда твоя душа дрожит."

Это не просто обладание. Не просто секс. Он пытался стереть этот страх. Заместить его физическим ощущением себя – его тепла, его силы, его "нежности". Целовал ее уникальные, разноцветные глаза. Менял позы, чтобы контролировать не только тело, но и взгляд, направляя его на себя, а не на призраки в углу.

Ее тело отзывалось. Предательски. Волны тепла, спазмы удовольствия – все это было. Страх не исчез. Он жил под кожей, холодным комком в груди, вспыхивая каждый раз, когда ее взгляд скользил к треснувшей рамке или когда его рука слишком сильно сжимала бедро. Но он был заглушен навязчивой, всепоглощающей физичностью сейчас . Его настойчивой "нежностью", которая не оставляла места ничему, кроме ощущений. Он не давал ей думать. Только чувствовать. Его. Только его.

Он кончил с тихим стоном, прижав ее к себе, его лицо уткнулось в ее шею у той самой родинки. Его дыхание было тяжелым, горячим на ее коже. Она лежала под ним, изможденная, мокрая от пота, с пустотой в голове и странным, горьким осадком на душе. Страх притих, задавленный волнами навязанного удовольствия. Но не ушел. Он затаился.

Пейтон поднял голову. Его карие глаза искали ее взгляд. Он видел усталость. Видел физиологическую отдачу. Но где-то в глубине ее разноцветных глаз, за туманом удовлетворения, все еще мерцал тот самый, неуловимый ледяной огонек страха.Он его поймал. И его собственный взгляд на мгновение стал... потерянным. Он не добился полной победы. Но он все равно притянул ее к себе снова, грубо, почти болезненно, пряча лицо в ее волосах, как будто пытаясь вдохнуть ее, вобрать, доказать себе, что она здесь.Живая. Его. Но трещина на стекле фотографии и трещина в ее доверии остались. И он это знал.