Ангелы Ада

На утро после той ночи когда он убил того кто коснулся ее спальня была мягкой, пронизанной только светом утреннего солнца сквозь щели ставней. Они лежали на простынях, и даже воздух казался другим – не густым от пота и агрессии, а тихим, почти стыдливым. Он был над ней, опираясь на локти, его тень покрывала ее, но не давила. Его руки, обычно орудия захвата и боли, сейчас двигались по ее коже с невероятной, мучительной осторожностью.

Он начал не с поцелуя в губы. Его губы коснулись впадины у ключицы, где желтел синяк – старый, почти ушедший. Прикосновение было легким, как дуновение. Потом – чуть ниже, к ребрам, где он знал, что под кожей все еще ноет при глубоком вдохе. Он не давил. Лишь провел шершавой губой по линии кости, чувствуя, как ее тело напряглось под ним, ожидая знакомого удара. Но удара не последовало. Только теплый выдох и следующее прикосновение – к центру живота, плоскому и уязвимому.

– Дыши, – прошептал он, его голос был чужим – низким, но лишенным привычной хрипоты команды. – Просто дыши, Малышка.

Ее руки лежали по бокам, пальцы вцепились в простыню. Она смотрела на него в полумраке, ее разноцветные глаза – зеленый и карий – были широко открыты, полны не страха, а осторожного напряжения и чего-то еще – тени старой надежды, которая почему-то все еще жила. Он встретил ее взгляд. В его темных глазах не было привычной пустоты или обладания. Было... усилие. Колоссальное усилие сдержать демона внутри, который требовал привычной силы, привычного подчинения через боль.

Он опустился ниже. Его поцелуи рассыпались по ее бедрам, обходя синеватые пятна, целуя кожу рядом, как будто извиняясь за те, что в центре. Его пальцы, обычно сжимавшие как тиски, скользили по внутренней стороне ее бедер с такой медлительной нежностью, что это было почти невыносимо. Не для возбуждения. Для привыкания. Чтобы ее мышцы, всегда готовые сжаться, поняли: сейчас не будет насилия.

Когда он вошел в нее, это было не вторжение. Это было медленное, бесконечно осторожное погружение. Он смотрел на ее лицо, ловя каждую микроскопическую гримасу, готовый отступить при малейшем признаке боли. Ее губы дрогнули, глаза зажмурились на секунду – не от боли, а от шока. Шока от отсутствия ее.

– Хорошо? – он спросил хрипло, замерший внутри нее, не двигаясь. Его лоб был влажным от усилия сдержаться.

Она не ответила сразу. Приподняла ладонь и коснулась его лица. Потом поцеловала его костяшки – медленно, без страха. Это было не подчинение. Это было... позволение.

Она кивнула.

Он начал двигаться. Медленно. Глубоко. Каждый толчок был выверенным, контролируемым до дрожи в его собственных мышцах. Его руки обнимали ее не для фиксации, а для... приближения. Одна ладонь лежала у нее на животе, чувствуя его собственные движения внутри. Другая – осторожно придерживала ее лицо, большой палец проводил по скуле, по уголку губ, не задевая шрама.

Он не закрывал глаз. Смотрел на нее. На то, как ее брови постепенно разжимались, как губы чуть приоткрылись на тихом выдохе, как пальцы разжали простыню и неуверенно легли ему на предплечья, поверх черных капель татуировок. Не цеплялись. Просто касались. Как мостки через пропасть.

Его ритм не ускорялся в привычном порыве к обладанию. Он оставался медленным, почти медитативным. Глубокие, вдумчивые движения, как будто он заново узнавал ее тело. Узнавал без боли, без страха. Его губы нашли ее шею, не кусая, не оставляя метки. Они прижались к коже под ухом, рядом с родинкой, и он замер там, дыша в ее волосы, чувствуя, как ее сердце бьется в унисон с его толчками – не в бешеной пляске страха, а в странном, хрупком синхроне.

Когда волна накатила на нее, это было не сокрушительное цунами, а медленный, теплый прилив. Она не закричала. Просто выдохнула долго, дрожь пробежала по ее животу под его ладонью, пальцы впились в его предплечья чуть сильнее. Он почувствовал это изнутри – мягкие, волнообразные спазмы, не выворачивающие, а обволакивающие. Он уткнулся лицом в ее шею, его собственное рычание удовольствия было глухим, сдавленным, больше похожим на стон. Он не рванул, не вгонял в нее свою ярость или триумф. Он просто... отпустил себя в эту нежность, позволив волне вынести его на тихий берег, не разбивая хрупкий сосуд под ним.

Он не откатился сразу. Остался над ней, внутри нее, тяжело дыша, его лоб прижат к ее плечу. Его руки все еще обнимали ее, но теперь это было не сдерживание, а... удержание. Удержание этого мига. Этого призрака чего-то, что не было ни болью, ни страхом, ни пустотой.

– Илли... – его голос был хриплым шепотом, губы двигались по ее влажной коже плеча.

– Ммм? – ее ответ был таким же тихим, как эхо.

Он не сказал ничего. Просто поднял голову, нашел в полумраке ее глаза. Зеленый и карий. В них не было пустоты. Было удивление. И усталость. И капля чего-то теплого, что он не смел назвать. Он медленно выскользнул из нее, перевернул на бок, притянул спиной к своей груди. Его руки сомкнулись на ее животе, ладонь поверх ладони, как щит. Его губы прижались к ее мокрому виску.

– Спи, – прошептал он. – Я здесь.

И она закрыла глаза. Не съежившись. Не ожидая удара. Просто уставшая. А он лежал, чувствуя ее дыхание, ритмичное и глубокое, и слушал тиканье своих часов в темноте. Они отсчитывали секунды передышки в их вечной войне. И он знал – завтра демоны вернутся. Но сегодня... сегодня он был нежен. И этого, возможно, было достаточно. На один миг.