Чувство вины (18+)
Тень BMW Пейтона Мурмайера, черная и зловещая, замерла у ворот университета каждый день ровно в 17:00. Ритуал был неизменным: Илли выходила из здания, опустив голову, её сумка с книгами казалась непосильной ношей. Она садилась на пассажирское сиденье, тихо здороваясь. Он бросал на неё оценивающий взгляд — цела ли, не разговаривала ли с кем лишним — потом включал передачу, и машина уносила их обратно в каменную крепость. Это была его милость — разрешение учиться, окутанное колючей проволокой его контроля. Илли молчала, сжимая руки на коленях, кольцо с изумрудом холодным пятном давило на палец.
Однажды её шаг был поспешным, взгляд — избегал встречи. Она села в машину и сразу отвернулась к окну. Пейтон резко схватил её за подбородок, повернул к себе, как будто рвал покров с какой-то тайны.
Он увидел.
На шее, чуть выше воротника блузки, темнел засос. Свежее пятно, синевато-лиловое, оставленное чужими губами.
Воздух в салоне сгустился. Пейтон молчал. Его лицо окаменело, челюсть сжалась так, что побелел старый шрам на губе. Он вдавил педаль газа, как будто пытался сбежать от того, что увидел, а Илли вжалась в сиденье, сквозь страх пытаясь что-то сказать.
— Пейтон, я... — голос сорвался.
— Молчи.
В доме он выволок её из машины. Она не успела ни отдышаться, ни сообразить. В гостиной раздался грохот захлопнувшейся двери.
— Чей?
— Это не... он... в библиотеке... я не хотела... я убежала...
— Врёшь.
Он был уже рядом. В два шага. Схватил за ворот блузки, рванул. Ткань разошлась под руками, как бумага.
— Шлюха, — прошипел он, его дыхание было горячим и жёстким. — Я дал тебе всё... а ты...
Он не слушал. Не слышал. Всё внутри него кипело. Единственное, что он видел — это пятно на её коже, как клеймо. Предательство. Чужая метка. Она — его, и теперь это как будто разрушено.
Он повалил её на холодный пол. Ни спальни, ни постели, ни слов. Его руки не ласкали — они хватали. Рвали на ней остатки ткани. Поцелуи были укушенными, сдавленными, на грани боли. Он зажал ей рот ладонью, приглушая её всхлипы. Его тело навалилось, прижимая её к камню, как будто пыталось стереть её прежнюю кожу, запечатать всё заново.
Когда он вошёл в неё, это было грубо, беспощадно. Его толчки были полны ярости и отчаянного желания — не удовольствия, а подчинения. Он вгрызался в её шею, плечо, сжимал бедра так, что, казалось, оставлял синяки. Илли задыхалась от боли, не могла ни крикнуть, ни вздохнуть. В её глазах был ужас. Недоверие. И абсолютная сломленность.
Он смотрел на неё сверху, видя всё: слёзы на скулах, дрожь в теле, бессильное подчинение. Но видел и другое — растерянность, молчаливую мольбу. И в этой мольбе не было вины.
После он отстранился, тяжело дыша. Тело ещё вибрировало от ярости, но что-то внутри него уже начинало оседать. Пустота. Странный привкус.
Он поднялся. Илли осталась лежать, полураздета, закутавшись в остатки одежды, сжавшись, будто пыталась исчезнуть. Её плечи дрожали. Кольцо на руке поблёскивало, как насмешка.
Он подошёл к ноутбуку. Включил систему университета. Видеонаблюдение. Библиотека. Камера 7B. Воспроизвёл запись.
Он смотрел, как Илли шла по коридору. Видел, как появился парень. Как она испугалась. Как пыталась вырваться. Как он вжал её в стеллажи. Как её руки бились, сумка стучала по его плечу. Как она выскользнула и побежала.
И видел момент — один-единственный, короткий, но достаточный: его губы на её шее.
Пейтон замер. Повторил запись. Ещё раз. Ещё. Его лицо не выражало ничего, но внутри что-то трещало.
Он ошибся. Он... изуродовал её за то, в чём она не виновата. За то, что она пережила нападение.
Рёв, вырвавшийся из его груди, был нечеловеческим. Он швырнул ноутбук — экран разбился о стену. Он трясся, но не от злости — от осознания. Подошёл к ней.
Илли не шевелилась. Только плакала — тихо, почти беззвучно.
Он опустился рядом, не зная, как дышать.
— Илли... я видел... камеры... — его голос сорвался.
Она ничего не сказала. Только вжалась в пол ещё сильнее.
— Он... напал на тебя... я... думал... — он сглотнул. Не смог закончить.
Он коснулся её плеча. Она вздрогнула, как от ожога.
Он отдёрнул руку. Окаменел. И просто остался рядом, сидя на коленях, у её ног, не зная, что сказать. Он потерял право на слова. На прикосновения. На прощение.
Тишина звенела, будто кричала. И в этом молчании Пейтон впервые понял, насколько страшно то, что он совершил. Не против тела — против души.