Его способ любить (18+)
Последние дни в каменном доме Мурмайера витала странная, гнетущая и одновременно электризующая атмосфера. Раненый зверь оправился достаточно, чтобы его одержимость Илли вспыхнула с новой, всепоглощающей силой. Но теперь это была не только грубая страсть. Это был вихрь, смешавший желание, необъяснимую нежность и жадное стремление метить ее своим присутствием, своим прикосновением, каждую секунду.
Он был везде:
В душе: Пар еще клубился, когда он распахивал дверь. Она вскрикивала, пытаясь прикрыться, но его руки, сильные и влажные, уже обхватывали ее за талию, прижимая к холодной плитке. Его губы находили ее шею, плечо, пока вода лилась на них обоих. Он не спрашивал. Он брал. Стоном, смешанным с шипением боли от раны, которую он игнорировал, он входил в нее, поддерживая ее вес, пока ее пальцы впивались в его мокрые плечи, а крики терялись в шуме воды и его тяжелом дыхании.
За столом: Она осторожно подносила ложку супа ко рту. Внезапно его рука ловила ее запястье. Ложка со звоном падала на тарелку. Его взгляд горел темным огнем. Он подтягивал ее к себе, усаживая на колени, игнорируя ее испуганный шепот: "Пейтон, еда...". Его пальцы впивались в ее бедра, губы находили ее рот в жадном, властном поцелуе. Потом стол сдвигался, посуда гремела, и он трахал ее прямо там, на стуле, на кухне, среди запахов еды и их страсти, заставляя забыть обо всем, кроме его тела, его боли, его ненасытного желания.
С книгой: Она сидела на полу у окна, пытаясь читать учебник по анатомии, убежище в знакомом. Тень упала на страницы. Он вырывал книгу из рук, отбрасывая ее в сторону. "Не сейчас," – его голос был хриплым от желания. Он опускался перед ней на колени, его руки поднимали ее за бедра, укладывая на ковер. Поцелуи были нежными вначале – ее веки, виски, шея – но быстро превращались в жадные, властные прикосновения, срывающие одежду, а потом и в жесткое, глубокое обладание, пока она не теряла нить мыслей, цепляясь за него, плача и стоня под ним.
Ночью: Глубокая ночь. Его рука скользила под одеяло, обжигающе горячая на ее коже. Губы находили ее ухо: "Проснись, малышка..." Шепот был ласковым, но в нем звучал приказ. Он будил ее поцелуями, медленными, исследующими, которые быстро разгорались в пожар. Он переворачивал ее на спину или на живот, входил в нее с подавленным стоном, смешанным с болью, и трахал медленно, глубоко, властно, пока первые лучи рассвета не заставали их сплетенными, измученными и неутоленными.
Нежность, как шипы на розе:
Среди этой яростной одержимости прорастали островки чего-то иного. Что-то, что сбивало Илли с толку, пугало и притягивало одновременно.
Однажды утром он бросил на кровать перед ней плоскую коробку из черного бархата. "На." Внутри лежало тонкое серебряное кольцо с маленьким, но ярким изумрудом – точно в цвет ее зеленого глаза. Никаких объяснений. Он просто взял ее руку и надел его на безымянный палец. Его прикосновение было грубым, но взгляд... в его карих глазах было что-то тяжелое, незнакомое. "Носи." Он отвернулся, но Илли видела, как его плечи напряглись. Она смотрела на кольцо, на камень, который ловил свет, как ее глаз, и плакала – не от горя, а от непонимания этой внезапной, немой нежности.
Его поцелуи больше не были только прелюдией или владением. Иногда, когда она мыла посуду, он подходил сзади, обнимал за талию и целовал в шею, чуть ниже родинки. Легко. Настойчиво. Его губы задерживались там, вдыхая ее запах. Или когда она засыпала после ночного "сеанса", он мог целовать ее плечо, ее висок, ее сомкнутые веки – долгими, тихими поцелуями, которые были почти... благодарностью? Или еще одним способом пометить?
"Ешь," – он мог бросить, пододвигая тарелку с едой, которую сам принес (редкий случай). Или, заметив, как она трет уставшие глаза: "Спать." Не просьба. Приказ. Но в интонации не было прежней жестокости. Была тяжелая озабоченность, как будто она была хрупким механизмом, который нужно поддерживать в рабочем состоянии для его же нужд. Однажды, когда она неудачно наступила и подвернула ногу, он, хмурясь от собственной боли, поднял ее на руки (игнорируя ее протесты) и отнес на диван, грубо массируя лодыжку, его прикосновения неожиданно аккуратными.
Илли потерялась в этом вихре. Его постоянные нападки-ласки оставляли ее физически истощенной, эмоционально опустошенной, но и... странно привязанной. Страх не ушел, но смешался с привычкой, с зависимостью от его тепла, его силы, этих вспышек непонятной нежности. Кольцо на пальце обжигало и утешало. Его ночные поцелуи пугали глубиной и давали ложное чувство безопасности. Она была его одержимостью, его игрушкой, его "малышкой", и в этой роли, какой бы странной и болезненной она ни была, она начала находить свое запутанное, тревожное место. Он же, Пейтон Мурмайер, жил в постоянном напряжении между болью в ране, жгучим желанием и этой новой, необъяснимой потребностью не просто иметь ее, но и... чувствовать ее ответ? Видеть блеск изумруда на ее пальце? Слышать ее тихий стон не только от боли, но и от чего-то еще? Он не понимал этого. Он просто требовал. Ее тело, ее время, ее дыхание – все было его. И в этой одержимости он терял остатки контроля, над ней и над собой, погружаясь в опасный омут чувств, которые не умел назвать.