Единственная
Тихие, сдержанные всхлипы пробивались сквозь дверь её комнаты. Пейтон стоял в темном коридоре. Кулаки сжаты, челюсть скована до боли. Ярость давно ушла — осталась только изматывающая беспомощность. Он больше не мог это слушать. Он толкнул дверь.
Илли сидела на краю узкой кровати, свернувшись калачиком. Плечи дрожали. Лицо спрятано в коленях, волосы липли к щекам. Она даже не заметила, как он вошёл.
Он подошёл медленно, шаги тяжёлые, но осторожные. Сел рядом. Матрас чуть прогнулся. Она вздрогнула, подняла заплаканное лицо. Один глаз карий — заплывший от слёз, другой — тусклый, зелёный. Она смотрела на него, и в этом взгляде было нечто новое. Не страх — или не только страх. Горе, которое сильнее страха.
— Илли... — голос Пейтона был тихий, хриплый. Он не знал, как говорить по-другому. Он не умел утешать. Его рука — крупная, с шрамами и татуировками — медленно потянулась к ней. Не чтобы схватить. Просто дотронуться. Он положил ладонь ей на спину. Чувствовал, как под ней трясётся всё тело. — Малышка... — это слово вырвалось само, как тогда, в грозу. Но теперь в нём не было злости. Только усталая, глухая нежность, от которой ему самому стало не по себе. — Хватит. Пожалуйста. Скажи, что случилось? Почему ты так?
Он не приказывал. Он просил. Это сломало последние силы в ней. Она не оттолкнула его. Её тело наоборот — подалось ближе, словно искало поддержки. Она заплакала сильнее, громче, глубже.
— Вэл... — прошептала она, задыхаясь от слёз. — Он говорил... про ту женщину... Саню... из "Бархата"...
Пейтон нахмурился. Саня? Притон? Что она несёт?..
— Что она твоя... любимая... — слово "любимая" она выговорила так, будто оно больнее ранило, чем нож. — Что ты ей уделяешь "особое внимание". Что ты ей нравишься. Что ты... часто у неё бываешь... — Голос оборвался. Она больше не смогла говорить. Прижалась к нему. Её лицо утонуло в его плече. Его футболка тут же промокла.
— А я... — прошептала она. — Я глупая... Я думала... что после той ночи... после грозы... что я хоть что-то значу... — Она замолчала, захлебнувшись в слезах.
Пейтон вдруг понял. Как удар током. Саня. Болтовня Вэла. "Любимая проститутка". И все эти дни, полные слёз и молчания — из-за этого? Из-за женщины, которую он почти не помнил? Из-за грязной болтовни пьяного идиота?
Но вместо насмешки он почувствовал только злость. И не только на Вэла. На себя. На Илли. На всё.
Он взял её за плечи, мягко, но твёрдо отстранил. Посмотрел прямо в лицо.
— Илли, — сказал он тихо, очень серьёзно. — Послушай меня. Саша из "Бархата" — никто. Просто шлюха. Одна из десятков. Работа. Никаких чувств. Никакого смысла. Никогда.
Она смотрела на него, не дыша. Слёзы всё ещё текли, но взгляд изменился. Появилась надежда.
— Но... "любимая"... "особое внимание"...
— Вэл — придурок, — перебил он. — Он болтает, чтобы казаться крутым. Он гонит. Не было никакой "любимой". Это грязный бизнес. И всё.
Он крепче сжал её плечи, вглядываясь в её лицо.
— Не сравнивай себя с такими, как она. Никогда. Слышишь? Ты... — он запнулся. Эти слова давались ему тяжело. — Ты живёшь здесь. Со мной. Ты другая. Совсем.
Эти слова повисли в воздухе. Это не было признанием. Не обещанием. Но это было ясно: она не была "одной из".
Илли молчала. Она всё ещё всхлипывала, но уже не так. Он видел, как в ней борются сомнение и надежда. И тогда он сделал то, чего не собирался.
Он наклонился и поцеловал её. Сначала в щеку — мокрую, горячую от слёз. Потом в другую. Потом — в губы. Осторожно. Не страстно. А как утешение. Как знак того, что она не просто кто-то. Что она здесь. Что она важна.
Она замерла. Потом её губы дрогнули. Она ответила. Несмело. Мягко. С болью, но и с доверием. Она крепко вцепилась в его футболку, будто боялась снова потеряться.
Она всё ещё плакала. Но теперь — по-другому. Эти слёзы были очищением. Освобождением.
Он не углублял поцелуй. Он просто держал её. Его губы касались её лица, её век. Вытирали слёзы. Он не знал, что будет дальше. Но знал одно — слёзы из-за "Сани" должны прекратиться. И он только что сделал для этого всё, что мог.
Она была здесь. В его доме. В его руках. И ей это было важно. Больше всего на свете.
Боль в груди была тупой, давящей — будто кто-то вбил гвоздь под рёбра. Каждый вдох, каждое движение напоминали Пейтону о пуле, о скальпеле в руках Илли, о том, как близко он был к смерти. Но когда она прижалась к нему всем телом — дрожащая, вся в слезах, — а его слова о том, что Саня "никто", наконец дошли до её измученного сердца, боль отступила на второй план. Было нечто важнее.
Её поцелуй был неловким, искренним, в нём смешались благодарность, боль и зарождающаяся надежда. Пейтон чувствовал, как она цепляется за его футболку, как горячие слёзы скатываются ему на шею, ощущал её хрупкость и доверие — уязвимое, трепетное. И это доверие просило большего, чем просто прикосновения.
С глухим стоном — не только от боли, но и от накатившего желания удержать её здесь, рядом, в настоящем — он обхватил её за бёдра. Уверенно. С силой. И поднял.
— А-а-ах! — вскрикнула она от неожиданности, инстинктивно обвив его талию ногами и руками обняв за шею. В её глазах мелькнул испуг, но не из-за него — из-за его раны. — Пейтон! У тебя же рана! Нельзя! Тебе больно!
— Тише, малышка, — его голос был хриплый, но спокойный. Он не обращал внимания на острую боль под повязкой, когда мышцы напряглись. Его взгляд был полон решимости. — Держись.
Он не уложил её рядом. Он сел сам — на край её узкой кровати, у стены. И посадил её на себя — лицом к лицу, так что её ноги обвили его талию. Боль пронзила грудь, взметнулась жаркой волной. Он сжал зубы, лицо на мгновение исказилось.
— Ой! — Илли вскрикнула, почувствовав, как его тело напряглось. Она попыталась встать. — Нет, Пейтон, нельзя! Ты вредишь себе, я слезу!
— Нет, — тихо сказал он и сжал её бёдра, не позволяя уйти. Его взгляд был тяжёлым, решительным, но без грубости. — Сиди. Смотри на меня. Чувствуешь меня? — Он притянул её ближе, так, чтобы она ощутила его возбуждение под тонкой тканью. Его дыхание стало сбивчивым — от боли, желания, чего-то глубокого. — Я здесь. С тобой. Не с кем-то другим. Только с тобой. Поняла?
Она замерла. Чувствовала его под собой — сильного, уязвлённого, и всё же уверенного. В её груди боролись страх за него и странное, новое ощущение — будто она принадлежит ему, и он отдал ей силу, власть быть рядом, несмотря на боль. Её глаза снова наполнились слезами, но уже от другого — от переполненности, от нежности, от чего-то важного, что нельзя было выразить словами.
— Поняла... — прошептала она, обнимая его за шею, прижимаясь лбом к его виску. — Но тебе же больно... Я чувствую...
— Не важно, — он прошептал ей в ухо, его губы коснулись мочки. Он поцеловал её шею, чуть ниже родинки. Она вздрогнула. Его руки скользнули под её футболку, обняли за спину, прижимая ближе — к его груди, к его ране, к его теплу. Он снова застонал — уже не только от боли, а от того, как сильно чувствовал её рядом. — Ты здесь. Это главное. Моя малышка — здесь.
Он не делал резких движений. Не мог. Каждый их наклон отзывался в теле вспышкой боли. Но он продолжал держать её, целовать, гладить. Его прикосновения были одновременно мягкими и уверенными. Он утверждал: её место — не там, в грязи, а здесь. На его коленях. В его доме. В его жизни.
И для Илли это было самым настоящим доказательством. Сильнее любых слов о "бизнесе" и "никто". Она сидела на нём, обнимала его, плакала — уже иначе, спокойно. И чувствовала себя единственной. А он, терпя боль, но не отпуская её, знал: это того стоило. Чтобы она поняла. Чтобы перестала сравнивать себя. Чтобы она была с ним. Здесь и сейчас.