Плач сквозь слезы
Тишина в доме Пейтона Мурмайера после его возвращения была хрупкой, но своей. Он лежал на диване. Под повязкой тянула тупая боль — напоминание о пуле и о том, кто её вытащил. Илли передвигалась по дому, как тень. Приносила воду, меняла повязки, готовила полезную, пусть и безвкусную еду. Действовала точно, механически. Но глаза... глаза всегда были опущены, а веки — красные и припухшие.
Сегодня к нему заглянули Марко и Вэл — отчёты, деньги, разборки. Илли несла поднос с бульоном, когда громкий голос Вэла разрезал воздух:
— ...и этот урод с Восточной думал, что уйдёт? Ха! Мы ему такой банкет устроили, что он теперь... — Вэл отхлебнул пиво из принесённой банки и продолжил бахвалиться. Его взгляд скользнул по Илли, ставящей поднос рядом с Пейтоном. — О, Пейт! Кстати, Саня из "Бархата" тебе передач шлёт! Прям ноет: "Где Мурмайер? Когда вернётся?" — Вэл похабно подмигнул, повышая голос. — Говорит, её любимый клиент заскучал! Без твоего "особого внимания", как она выразилась, скучно! Тебе бы оклематься да сгонять девчонку порадовать. Она ж твоя постоянная там, да? Любимая шлюха!
Илли замерла. Половник в её руке дрогнул, звякнув о край кастрюли.
«Саня... Бархат... Любимый клиент... Любимая шлюха...»
Слова хлестали, как ток. Она резко поставила кастрюлю обратно на поднос, лицо побелело, и почти бегом вышла на кухню. Дверь хлопнула громче, чем надо.
Пейтон нахмурился. Его взгляд метнулся за ней, потом — обратно на Вэла. Не из-за "Сани" — он едва её вспомнил. Проститутка из притона, одна из многих, ничего особенного. Его злила дерзость Вэла и внезапный уход Илли.
— Вэл, — голос Пейтона стал низким, холодным. — Твой рот — помойка. Ещё одно слово не по делу — выбью зубы. Говори по делу или вали.
Вэл сглотнул и отмахнулся. Марко бросил на него тяжёлый взгляд.
— Ладно, босс. Просто... Саня реально спрашивала.
Следующие дни превратились в кошмар. Тихий, затяжной, изматывающий.
Илли по-прежнему делала всё, что нужно. Она подошла к дивану с перевязочным материалом.
— Держи. Воспаления нет, швы чистые. — Голос у неё был плоский, мёртвый. Пальцы уверенные, точные. Но стоило ей поднять глаза, чтобы проверить его реакцию, как они снова наполнились слезами. Она резко отвернулась, вытирая щеку тыльной стороной ладони. — Извини.
Пейтон стиснул зубы. Опять. Снова.
Он слышал её на кухне. Не рыдания, а тихое, выматывающее всхлипывание, пока текла вода из крана. Видел, как она сидит на полу у окна, поджав ноги, уставившись в никуда, и по щекам стекали беззвучные слёзы. Ночью из-за стены доносился приглушённый плач — тонкий, жалобный, врезающийся в мозг сильнее, чем боль.
На третий день его терпение лопнуло. Илли поставила перед ним тарелку с омлетом. Руки у неё дрожали, глаза были опухшими. Слёзы снова подступали.
— Илли! — его голос прогремел, как выстрел. Он ударил кулаком по подлокотнику, не обращая внимания на резкую боль в груди. — Прекрати это. Сейчас же. Хватит!
Она вздрогнула, словно от удара. Едва не уронила тарелку. Отпрянула, в глазах мелькнули испуг и растерянность — карий затрепетал страхом, зелёный замер от шока.
— Что, чёрт побери, с тобой не так?! — Пейтон почти рыкнул, лицо перекосила ярость, за которой скрывалась беспомощность. — Я тебя ударил? Нет. Оскорбил? Нет. Выгнал? Тоже нет. Тогда почему ты третий день подряд плачешь? Объясни! Немедленно!
Слёзы хлынули ручьём. Илли замотала головой, сжимая кулаки, пытаясь сдержать рыдания. Но всхлипы всё равно вырывались наружу.
— Я... я... — её голос срывался на хриплый, глухой шёпот. — Всё нормально, Пейтон... Просто... — Она беспомощно махнула рукой. Не могла выговорить "любимая шлюха", "особое внимание". Как объяснить, что для него — пыль, а для неё — яд? Как сказать, что болит не то, что было, а то, что для него она — никто. — Просто... не знаю... Прости...
Она резко развернулась и убежала на кухню, прикрыв рот рукой, чтобы заглушить новый приступ слёз.
Пейтон остался сидеть. Кулаки дрожали. Ярость кипела — на её слёзы, на её молчание, на свою собственную глухоту. Он услышал, как что-то с грохотом упало на кухне, и как следом за этим послышались новые, сдавленные всхлипы.
— Чёрт побери... — прошипел он сквозь зубы, швырнув подушку в стену. Та мягко шлёпнулась и бессильно сползла на пол. Он бил кулаком по дивану, пока боль не заставила остановиться.
Он не понимал. Совсем.
Эта девчонка, спасшая ему жизнь, теперь плакала без конца, и он был слеп и глух к её причине. Даже не пришло в голову, что всему виной болтовня Вэла. Для Пейтона Мурмайера "Саня" была пустым местом.
Для Илли — это был крах. Её маленький, хрупкий мир треснул, и всё, что она строила, рухнуло в одну секунду. А его гнев был всего лишь криком в ту пустоту, что теперь разделяла их.