Жест, которого он не заслужил
Туман боли и морфина рассеивался медленно. Пейтон открыл глаза, встречая знакомый потолок своей каменной крепости, но мир был иным. Острая, глухая боль в груди напоминала о пуле, о хаосе, о том, что он должен был умереть. Потом память выдала обрывки: ослепительный свет лампы, ее сосредоточенное лицо, запах крови и антисептика, холодный блеск инструмента в ее маленькой руке. Она. Малышка. Операция.
Он повернул голову, скрипя зубами от боли. Она сидела на низком табурете у дивана, голова склоненная на спинку, темные волосы падали на лицо. Она спала. Руки, аккуратно вымытые, но все еще хранящие тени крови под ногтями, лежали на коленях. Лицо было изможденным, бледным, с синевой под глазами. Она спасла его. Эта мысль ударила с новой силой, тяжелая и непостижимая, как удар прикладом.
Он пошевелился, попытался приподняться. Резкая боль заставила его сдержанно застонать.
Звук разбудил ее мгновенно. Ее глаза – карий и зеленый – распахнулись, еще мутные от сна, но уже сканирующие его, оценивающие: дыхание, цвет лица, повязку. Профессиональный взгляд врача, сменившийся чем-то другим, когда она поняла, что он в сознании. Облегчение? Тревога?
– Не двигайся, – ее голос был хриплым от усталости, но твердым. Она встала, подошла ближе. – Больно? Нужно обезболить?
Он покачал головой, не в силах вымолвить слово. Его горло пересохло. Она поняла, протянула стакан с водой с трубочкой. Он сделал несколько глотков, глаза не отрываясь от ее лица. Вины не было. Была бездонная пропасть непонимания между тем, что он ей сделал, и тем, что она сделала для него.
Потом случилось нечто, от чего его спутанный разум отказался верить.
Она наклонилась. Не для того, чтобы проверить пульс или повязку. Ее руки – те самые, что сшивали его артерию – осторожно обняли его шею, избегая раны. Ее лицо приблизилось. И ее губы – мягкие, теплые, чуть потрескавшиеся – коснулись его лба. Нежно. Мимоходом. Как дуновение.
Пейтон замер. Все внутри него сжалось в ледяной ком. Боль, мысли, дыхание – все остановилось. Это не было похоже на тот поцелуй во время грозы – захват, насилие. Это было... незнакомо. Чисто. Странно.
Она отстранилась, ее разноцветные глаза смотрели на него с каким-то робким ожиданием, как у ребенка, показавшего нарисованную картинку. Она снова наклонилась и поцеловала его в щеку, возле угла сжатых губ. Опять легко, почти невесомо. Потом еще раз – на другую щеку.
Он не отталкивал. Не мог. Его тело было слабым, а разум – парализованным этим абсурдом. Его "малышка", его жертва, его спасительница... целовала его. Как в тех дурацких сериалах, что они смотрели в немом перемирии.
– Что... – его голос прорвался хрипом, как ржавая пила. – Что ты делаешь?
Она отпрянула, как от внезапного удара. Ее глаза расширились, в них мелькнула тень былого страха, но не перед болью – перед его непониманием. Она опустила взгляд на свои руки, снова скрутившиеся в узлы на коленях.
– Я... – она начала тихо, запинаясь. – Я видела... по телевизору. Когда... когда люди... когда они... – она искала слова, жестом показав на него и на себя, – ...когда плохо. Или... когда хорошо. Они так делают. Целуют. В лоб. В щеку. – Она подняла на него взгляд, в ее глазах светилась наивная, страшная в своей чистоте уверенность. – Чтобы... чтобы было приятно. Или... чтобы не было так больно? Я не знаю точно. Но они делают. И... и им становится лучше? Я думала... тебе тоже может быть... приятно? После... после всего.
Она замолчала, сжавшись, ожидая гнева, насмешки, отторжения. Она просто повторила увиденный ритуал. Как чистку картошки под его руководством. Как шов на артерии по учебнику. Механически. Без глубинного понимания чувства, стоящего за жестом. Для нее это была еще одна непонятная, но важная процедура для облегчения состояния пациента. Пациента, который был ее мучителем, ее пленником, и теперь – ее спасенной жизнью.
Пейтон смотрел на нее. На ее опущенную голову, на тонкую шею с родинкой, на руки, спасшие его и теперь сжимающиеся от страха перед его реакцией. Стыд, который он давно похоронил под слоями жестокости, поднялся из глубин, жгучий и удушающий. Он хотел зарычать. Оттолкнуть. Назвать ее дурой. Но слова застряли в горле. Ее объяснение – "чтобы было приятно" – прозвучало как приговор его собственной опустошенности.
Он не сказал ничего. Просто закрыл глаза, отвернувшись к стене. Боль в груди была ничто по сравнению с этой новой, странной болью внутри. Тишина повисла тяжело, нарушаемая только его тяжелым дыханием и ее тихим, прерывистым всхлипом – не от боли, а от стыда за свою ошибку, за неправильно примененную "процедуру". Она хотела сделать приятно. Получилось только страшно и невыносимо стыдно для них обоих. Ее попытка "лечения" раны души его ножом наивности оказалась болезненнее пули.
——————————
В этой главе получилось не так много слов:(