Он доверил ей свою жизнь
Тишина в каменном доме за неделю его отсутствия стала густой, как смола. Илли бродила по пустым залам, тенью скользя по холодному камню, слушая эхо собственных шагов. Скука сменилась тревогой, потом – леденящим предчувствием.Она знала его мир. Значит, знала, что долгое молчание – плохой знак.
Машины подкатили к воротам ночью. Не его внедорожник-зверь. Две черные, чужие, с потушенными фарами. Глухие хлопки дверей, приглушенная брань, тяжелые шаги по гравию. Илли прильнула к щели в шторах, сердце колотясь где-то в горле. Они вытащили его огромную, безжизненную фигуру. Темная ткань на груди блестела мокро в лунном свете. Кровь.
Дверь распахнулась с грохотом. Четверо чужих, с лицами, застывшими в масках усталости и напряжения, внесли его в гостиную. Положили на массивный стеклянный стол – единственную поверхность, достаточно большую. Воздух мгновенно пропитался запахами: пороха, пота, железа и... сладковатой смертью.
– Где врач?! – рявкнул один, низенький, коренастый, с перекошенным от стресса лицом. Его глаза метались по стерильной пустоте комнаты.
Илли стояла в дверном проеме спальни, прижавшись к косяку, мелко дрожа. Она видела его лицо – мертвенно-бледное под золотом волос, с запавшими глазами, с губами, сжатыми в белую нить боли даже в бессознательном состоянии. Видела темное, зияющее пятно на груди, чуть левее центра. Видела, как его могучая грудь едва поднимается.
– Врач в другом городе! – прошипел другой, вскрывая аптечку-чемоданчик, брошенную кем-то на пол. – Настигли по дороге. Пуля. Сквозная, но... задела что-то важное. Внутри кровит. Нам сказали – только сюда. Быстро!
Взгляд коренастого впился в Илли. Злой, отчаянный.
– Ты! Медичка! Говорят, ты учишься! – не вопрос, а обвинение. – Делай что-нибудь! Или он сдохнет на этом столе!
Слово «сдохнет» ударило ее, как пощечина. Она увидела не «Психа», не насильника. Она увидела раненого зверя. Беззащитного. Умирающего. И внутри что-то щелкнуло. Страх отступил, сжат холодной волной профессиональной необходимости.То, что вбивали в нее в универе на анатомии, на хирургии, на экстренной помощи – вырвалось наружу.
– Свет! – ее голос прозвучал неожиданно твердо, перекрывая гул паники. – Всё освещение – сюда! Горячая вода! Чистые полотенца! Много! Ножницы! Антисептик! Что есть в аптечке – показывай! Быстро!
Ее команды, отрывистые и четкие, ошеломили бандитов. Но они засуетились. Лампа, свисавшая над столом, вспыхнула ослепительно. Кто-то кинулся в ванную. Кто-то рылся в аптечке.
Илли подошла к столу. Ее руки дрожали, но пальцы были удивительно точными. Она схватила ножницы из чемоданчика – не кухонные, а острые, хирургические. Быстрыми, решительными движениями разрезала его пропитанную кровью рубашку, потом майку. Обнажила рану. Зияющее, пульсирующее темно-красным входное отверстие. Выходное – чуть ниже и сбоку, меньше, но страшнее. Артериальная кровь.Алая, пульсирующая струйка. Повреждена подключичная или подмышечная артерия.Времени – минуты.
– Зажим! – ее голос был лезвием. – Наложить жгут... выше! Нет времени! Зажим! Сейчас!
Коренастый, растерявшийся, сунул ей в руку кровоостанавливающий зажим. Илли, не колеблясь, погрузила пальцы в липкую теплоту крови. Ее мир сузился до раны, до пульсации, до анатомических ориентиров, всплывших в памяти с кристальной ясностью. Она нащупала скользкий, рваный край сосуда.Щелчок.Зажим сомкнулся. Пульсирующая струйка ослабла, превратившись в сочение.
– Очистить! Антисептик! Промыть! – она отдавала приказы, руки работали: удаляла сгустки, промывала рану физраствором из аптечки, оценивая масштаб бедствия внутри. Повреждена не только артерия. Осколки ребра. Возможно, плевра. Каждая секунда – на счету. Нужна операция. Сейчас. Здесь.
– Шовный материал! Иглодержатель! Игла! – она выхватывала инструменты из чемоданчика, который теперь казался скудным. Импровизация.Она была её единственным шансом.
Она не была хирургом. Она была студенткой третьего курса. Но она знала анатомию. Знала, как держать иглодержатель. Знала, как накладывать швы на сосуд. Страх превратился в ледяную концентрацию. Ее разноцветные глаза (карий – темный от напряжения, зеленый – невероятно острый) не отрывались от операционного поля. Игла в ее дрожащих, но послушных пальцах вонзилась в рваный край артерии. Первый шов. Кривой, неточный. Второй – лучше. Третий. Она зашивала артерию под ослепительным светом лампы, в стерильной на вид, но смертельно опасной обстановке, под тяжелыми взглядами бандитов, пахнущих потом и кровью.
Потом – поиск костных осколков. Удаление их пинцетом. Осмотр плевры. К счастью, повреждение минимальное. Не нужно дренировать. Окончательная ревизия раны. Промывание. Послойное ушивание тканей. Мышцы. Фасции. Кожу. Ее руки работали на автопилоте, движимые знанием и отчаянной волей к жизни – его жизни.
Прошло время – час? Два? Она не считала. Накладывая последний кожный шов, она почувствовала, как силы покидают ее. Руки дрожали уже не от напряжения, а от истощения. Лоб был мокрым от пота. Но на столе его грудь поднималась и опускалась ровнее. Цвет лица – не мертвенно-белый, а просто бледный. Кровотечение остановлено.
– Антибиотик, – прошептала она, едва стоя на ногах. – Обезболивающее... сильное. Капельница... физраствор, восполнить объем...
Бандиты, молчавшие все это время, засуетились. Они смотрели на нее теперь не с отчаянием, а с немым уважением, граничащим со страхом. Эта странная, хрупкая девчонка только что сражалась со смертью за их босса – и победила.
Она смотрела на него. На свое кровавое творение. На человека, который сломал ее. Которого она только что держала в руках, буквально, не давая уйти в небытие. Физическое истощение смешалось с адреналиновым крахом. Она хотела плакать, но слез не было. Хотела кричать – горло сжато.
Его пальцы слабо дрогнули на полу. Веки затрепыхались. Карие глаза открылись, замутненные болью и морфином. Они долго искали фокус в полумраке, пока не нашли ее. Сидящую в луже крови, с дикими, разноцветными глазами, дрожащую, как лист.
Губы Пейтона, пересохшие, с трещинами, шевельнулись. Не кличка "Псих". Не ругань. Тихий, хриплый шепот, пробивающийся сквозь боль и наркотический туман:
"Малышка...?"
В этом одном слове было все: недоумение, слабость, признание, вопрос. Илли закрыла глаза. Ответа не было. Только тихий стук ее сердца в кровавой тишине лофта, где студентка-медик только что выиграла свою первую, невозможную войну у смерти за жизнь своего мучителя. Исход этой войны был еще неизвестен. Но он дышал.