Ангелы Ада

Мерцающий экран телевизора вспыхнул в гулкой пустоте гостиной как спасательный круг в шторм. Пейтон щелкнул пультом резко, почти яростно, после того как ушел от нее, оставшейся плакать на холодном камне пола. Громкий, бессмысленный гул рекламы, нарочито яркие картинки – это был его щит против тяжелой, обвиняющей тишины,что повисла после грозы и его поступка. Он рухнул на черный кожаный диван, уставившись невидящим взглядом в калейдоскоп цветов и движений, но видел только ее – согбенную, дрожащую, с глазами, полными немого вопроса и боли. Телевизор орал, пытаясь заглушить голоса в его голове.

Илли просидела в полумраке спальни, пока боль не превратилась в тупое эхо, а стыд – в привычный фон. Из гостиной доносился навязчивый шум – не грозы, а чего-то рукотворного, странного. Голод скрутил желудок, но сильнее был другой голод – душевная скука, ужасающая пустота существования в четырех стенах без книг, без пауков, без даже иллюзии цели. Она подошла к двери, став тенью в проеме, наблюдая за его неподвижной фигурой, заколдованной мерцающим светом экрана. Он был якорем в этом хаосе, пусть и опасным.

Он почувствовал ее присутствие – не взглядом, а спиной, ощущением чужой жизни в его каменном склепе. Повернул голову. Увидел: бледность, его же футболку, болтающуюся на хрупких плечах, синяки под разноцветными глазами. Ни слова. Просто резкий кивок в сторону кухни, как брошенная кость: «Есть. Бери.» Она метнулась, беззвучная и быстрая. Вернулась с куском хлеба и сыра, съела, стоя у стены, вжавшись в холодный камень, глазами-радарами следя за ним и за безумным водоворотом картинок на экране. Шум телевизона стал саундтреком к их молчанию.

Хлеб исчез. Стоять у стены стало невыносимо. Скука,тупая и всепоглощающая, пересилила остаточный страх. Что делать? Куда деться? Экран гипнотизировал яркими вспышками, движением, чужими голосами. Он сидел неподвижно, статуя в мерцающем свете. Она сделала шаг. Потом еще. Остановилась в метре от дивана, как на краю пропасти. Ни окрика, ни угрозы. Только гул телевизора. Она медленно, как оседающая пыль, опустилась на холодный каменный пол, поджав под себя ноги. Не у его ног – просто рядом,на безопасной дистанции, но в одном пространстве с ним и его шумным щитом от реальности. Телевизор бубнил. Он не шевелился. Она смотрела на экран, поглощая незнакомые образы: смеющихся людей, быстрые машины, яркие краски мира, который проходил мимо. Так началось их хрупкое, немое перемирие перед мерцающим ящиком,где шум заменял слова, а чужие жизни на экране были громче их собственной боли.

Синий мерцающий свет телевизора лизал стерильные стены гостиной, отбрасывая призрачные тени. Илли сидела на полу, у его ног, поджав колени. Не по приказу. Сама. После грозы, после боли, после тишины, что повисла тяжелее камня, она нашла это место – у его ног – как щенок, ищущий тепла после наказания. Его рука, тяжелая и широкая, лежала у нее на голове. Не гладила в привычном смысле. Его пальцы – шершавые, с грубыми подушечками от оружия и работы – медленно, почти невольно, водили по ее темным волосам. Расчесывали спутанные пряди, задевали теплую кожу виска, скользили по затылку. Движения были не ласковыми, а... автоматическими.Как чистка затвора. Как проверка обоймы. Но Илли замерла. Глаза, карий и зеленый, были прикованы к экрану, но все ее существо было сосредоточено на этом прикосновении. Ей было тепло.Не от его ладони, а от самого факта. От отсутствия грубости. От редкого, непонятного перемирия. В ее скрюченной позе, в тихом довольном выдохе читалось что-то вроде
сытости.– не физической, а душевной. Как будто голодный котенок наконец нашел уголок, где его не бьют.

На экране ярко горел мир, ей незнакомый. Красивые люди в красивых одеждах смеялись на фоне моря. Потом картинка сменилась: мужчина и женщина стояли близко. Он смотрел ей в глаза. Она улыбалась. Потом он наклонился... и их губы встретились. Нежно. Долго. С закрытыми глазами.

Илли нахмурилась. Ее брови сдвинулись, создавая вертикальную морщинку на переносице. Она видела поцелуи раньше – мельком в коридорах универа, в отрывках фильмов по телевизору в общественных местах. Но всегда это было странно. Непонятно. Зачем?

Она повернула голову, ее волосы скользнули под его неподвижной ладонью. Его пальцы автоматически снова погрузились в прядь. Она смотрела на него снизу вверх. Его лицо было в полутьме, подсвечено только мерцанием экрана. Жесткие скулы, шрам на губе, карие глаза, устремленные куда-то поверх экрана, в пустоту. Но его рука... его рука продолжала свой медленный, монотонный путь по ее голове.

—Пейтон?– ее голос прозвучал тихо, как шелест. Он не ответил, но движение его руки по ее волосам замедлилось, прислушиваясь. Она сглотнула, указывая подбородком на экран, где парочка уже расставалась, держась за руки. —Зачем... зачем они так делают? – спросила она, искренне озадаченная. —Губами... трогают щеку? Зачем?

Его рука на ее голове замерла. Не убираясь. Просто замерла. Он медленно повернул голову, его карие глаза, теперь полностью открытые, смотрели на нее сверху вниз. В них не было гнева. Было... что-то тяжелое. Недоумение? Раздражение? Глубокое осознание той пропасти, что лежала между их мирами. Он смотрел на нее, на это наивное, странное существо у его ног, которое пережило его жестокость, но не знало, что такое поцелуй. Которому его редкие поглаживания казались верхом нежности.

Он хмыкнул. Коротко, беззвучно. Его взгляд скользнул обратно к телевизору, потом снова к ней. Голос был низким, хрипловатым, как всегда, но без злобы. Скорее, с оттенком презрительного снисхождения к глупости всего мира.

—Бредни, малышка,– произнес он отрывисто, его пальцы снова начали водить по ее волосам, чуть грубее, как будто стирая ее глупый вопрос.
—Слюнявые нежности для тех, кто жизни не нюхал. Для слабаков. Он ткнул пальцем в сторону экрана. —Вот это – сказки. Как и все тут.Его рука легла ей на голову тяжелее, прижимая, не давая поднять взгляд. —Забудь. Ни к чему тебе это знать.

Илли опустила глаза. Его слова – "слюнявые нежности", "слабаки", "сказки" – отпечатались в сознании. Он был прав? Мир на экране казался таким далеким, фальшивым, как яркая обертка на пустой коробке. А его рука на ее голове, его грубость, его "малышка" – вот это было реально. Пугающее, больное, но... настоящее. И то тепло, что разливалось по ее спине от его прикосновения, было реальным. Пусть и не таким, как в кино. Пусть и не таким, как она только что видела. Она прижалась головой чуть сильнее к его ноге, чувствуя жесткую ткань джинсы. Зачем им эти поцелуи, если есть вот это? Сильное. Твердое. Понятное в своей жестокости. Она закрыла глаза, отгоняя образы с экрана. "Сказки", – повторила она про себя. И почему-то внутри сжалось еще сильнее, но уже не от страха. От чего-то другого. Очень тихого и очень грустного.

– Но... зачем? – она настаивала, не понимая. Ее лоб снова сморщился. – Это... приятно? Или это как... как сигнал? Как собаки... нюхают друг друга?

Он фыркнул. Коротко, резко. Не смех. Скорее, выдох раздражения. Собаки. Пауки. Теперь вот поцелуи. Ее мир был сюрреалистичен.

– Иногда приятно, – процедил он, глядя мимо нее, на экран, где уже шла реклама. – Иногда нет. Неважно.

Его рука снова задвигалась по ее голове, чуть сильнее нажимая, будто пытаясь вдавить обратно глупые вопросы. Но Илли не унималась. Она наблюдала за его лицом, за его реакцией. Видела его отстраненность, его нежелание погружаться в тему.

– Ты... ты так делал со мной...– спросила она прямо, без тени кокетства или стыда. Просто констатация факта, требующая уточнения.

Его взгляд наконец сверлил ее. Тяжелый, непроницаемый. В его карих глазах мелькнуло что-то – не гнев, а скорее усталость от ее непостижимости.

–Потому что ты моя, – повторил он, как мантру. Его пальцы сжали прядь ее волос у виска, не больно, но ощутимо. Предупреждение. Тема закрыта.

Илли замолчала. Она поняла сигнал. Но не поняла ответа. Она отвернулась, снова уставившись на экран, где теперь прыгал веселый мультяшный хомяк. Его рука на ее голове казалась немного тяжелее. Тепло было все еще там, но окрасилось легкой горечью непонимания. Она чувствовала ритм его пальцев, скользящих по ее волосам – жесткий, монотонный, как стук метронома в ее странной, запутанной жизни. Зачем целуются? Для нее это осталось такой же загадкой, как и он сам. Но пока его рука лежала на ее голове, а на экране бегал беззаботный хомяк, мир, хоть и непонятный, казался чуть менее враждебным. Она тихо вздохнула и прижалась виском к его колену, ища не ответа, а продолжения этого хрупкого, молчаливого перемирия под мерцающий свет чужой любви на экране.