Гром, стекло и "малышка" (18+)
Гроза обрушилась на город внезапно, как взрыв. Оглушительный удар грома, от которого задрожали пыльные окна лофта, заставил Илли вскочить с узкого матраса на полу. Следом за ним – ослепительная молния, разрезающая тьму за окном, осветившая на мгновение холодное бетонное пространство и ее перекошенное от ужаса лицо. Еще один грохот, казалось, сотрясающий самые стены. В приюте грозы были адом. Гром заглушал крики, молнии вспыхивали в зарешеченных окнах как призраки, а холодный ветер выл в щелях, напоминая о беспомощности. Инстинкт был сильнее разума, сильнее страха перед ним. Она сорвалась с места, босые ноги понесли ее через темный лофт, мимо громоздких теней мебели, прямо к его кровати – единственному островку, пусть и опасному, в этом море паники.
Пейтон спал чутко, как и положено хищнику. Шаги, прерывистое дыхание – он проснулся мгновенно, рука уже под подушкой, где лежал нож. Но увидел лишь ее: бледную, дрожащую как осиновый лист, с огромными разноцветными глазами, полными первобытного страха. Она стояла у кровати, не смея прикоснуться, просто смотря на него, как загнанный зверек смотрит на незнакомца, который может быть и спасением, и новой угрозой. Еще один удар грома – она вскрикнула и бросилась вперед, не к нему на кровать, а просто к ней, уткнувшись лицом в край матраса рядом с его ногой, сжимая простыню в кулаках, ее худенькие плечи вздрагивали в немом рыдании.
Он наблюдал секунду, его карие глаза привыкали к темноте, оценивая картину. Страх. Настоящий, животный, детский страх. Это не было расчетом или манипуляцией. Это была та самая ранимая, странная сущность, которая его заворожила и раздражала одновременно. Вспышка молнии осветила ее фигурку, прижавшуюся к кровати, и багровый засос на ее шее – его метку. В его взгляде что-то сместилось. Ярость сна сменилась другим огнем – темным, властным, знакомым.
"Малышка..." – его голос прозвучал хрипло, неожиданно низко в грохоте ливня за окном. Не ласково. Скорее, констатируя факт ее слабости, ее принадлежности. Он не стал утешать, не оттолкнул. Его рука, тяжелая и горячая, легла ей на затылок, пальцы вцепились в темные волосы. Не погладил. Потянул. Заставил поднять голову от матраса. Ее глаза, зеленый и карий, блестели слезами, широкие от страха перед грозой и теперь – перед ним.
Он не дал ей опомниться. Сила, с которой он стащил ее на кровать, была грубой, не терпящей сопротивления. Она оказалась под ним, придавленная его весом, запахом кожи и сна. Гром заглушил ее слабый вскрик. Его губы нашли ее губы не для поцелуя, а для захвата, владения. Жестко, требовательно. Его руки уже не просто касались – они брали. Ладони грубо обхватили ее грудь сквозь тонкую ткань ночнушки, пальцы впились в мягкую плоть, заставляя ее ахнуть от боли и непонимания. Он откинул ткань, его рот обжег сосок, не лаская, а сосал с жестокой силой, кусая, помечая. Она застонала, пытаясь вывернуться, но он прижал ее бедро коленом, раздвигая ноги. Его рука скользнула вниз, под край ее трусиков, пальцы грубо вторглись туда, где еще болело и ныло от прошлого насилия. Она замерла, тело сковал спазм стыда и новой волны страха, смешавшегося с грохотом небес.
"Малышка... дрожишь?" – его дыхание было горячим на ее коже, губы скользили по шее к засосу, снова кусая, усиливая боль. Это не был вопрос. Это было наслаждение ее беспомощностью, ее реакцией. Он почувствовал влагу под пальцами – не от желания, а от страха, от травмы, от абсолютной потери контроля. Но для него это было знаком. Приглашением? Согласием? Ему было все равно. Он освободил себя от джинсов, его член, тяжелый и возбужденный, прижался к ее бедру.
Она не понимала. Она не понимала, почему тело, скованное ужасом, вдруг отзывалось на его грубые прикосновения предательскими волнами тепла где-то глубоко внизу живота. Почему стыд смешивался с чем-то острым, незнакомым. Почему ее руки, вместо того чтобы оттолкнуть, вдруг слабо обвили его шею, пальцы вцепились в золотистые волосы у затылка – не в сопротивлении, а в поиске хоть какой-то точки опоры в этом хаосе боли, страха и необъяснимого физического отклика. Он вошел в нее резко, как в прошлый раз. Боль пронзила, заставив ее вскрикнуть, но крик потонул в его поцелуе-захвате. Он двигался внутри нее с той же жестокой интенсивностью, что и в ванной, но теперь его руки держали ее не просто как собственность, а как нечто... свое. "Маленькая... моя..." – рычал он хрипло на ее ухо, его бедра бились о ее тонкие бедра, его пальцы снова сжимали грудь, оставляя синяки.
И она... отвечала. Не словами – их не было в ее горле, перехваченном рыданиями и стоном. Ее тело отвечало. Ноги, сначала скованные страхом, инстинктивно обвились вокруг его поясницы, притягивая его глубже, к источнику этой странной, мучительной волны, нараставшей внутри нее вопреки всему. Ее бедра начали двигаться навстречу его толчкам – неловко, робко, но в унисон. Это было не осознанное желание, а животный отклик на физиологию, на давление, на незнакомую стимуляцию, смешанную с адреналином страха и его всепоглощающим присутствием. Она чувствовала, как что-то сжимается и разжимается внутри, как волна накатывает, горячая и неконтролируемая, вырывая из груди стон, непохожий на прежние – стон не только от боли, но и от этого дикого, пугающего освобождения. Слезы текли по ее вискам, смешиваясь с потом на его шее, но ее тело уже принадлежало не ей, а этому ритму, этой боли, этому темному "малышка", которое звучало как приговор и как единственная нить реальности в грохоте мира. Он почувствовал ее внутреннюю дрожь, ее невольные сокращения вокруг него, и его собственный рык триумфа слился с раскатом грома, когда он достиг кульминации, впиваясь зубами ей в плечо, заливая ее изнутри, закрепляя обладание в момент, когда страх перед грозой растворился в другом, более личном ужасе и непостижимом физическом отклике ее собственного предательского тела.
——————————————————————
Я немного переделала эту главу...