Неуместно домашнее
Холодный свет кухонных галогенок лился безжалостным потоком, выхватывая каждый нервный жест Илли. Она стояла перед чужеродной плитой, ее тень казалась особенно хрупкой на фоне матовой стали. Пейтон сидел за барной стойкой, не пьющий, лишь вращающий тяжелый стакан с виски в пальцах. Его взгляд был не наблюдением – это был захват.Полный, безжалостный. Приказ «Готовь. То, что можешь» висел в воздухе колючей проволокой, и теперь он впивался в каждый ее неуклюжий шаг.
Он видел, как ее пальцы – тонкие, почти прозрачные на кончиках – скользнули по рукоятке ножа. Она взяла его так, будто он мог укусить, обхватив слишком высоко, слишком осторожно. Когда лезвие коснулось луковицы, ее рука дрогнула. Не резкий рывок страха, а мелкая, постоянная дрожь, как у перегруженной струны. Лук не резался – он мялся под лезвием, сочился едким соком, который заставил ее моргнуть, но не остановиться. Капли сока, смешиваясь с потом у виска, оставляли блестящие дорожки на ее щеке. Он ловил это движение века, эту едва слышную попытку сглотнуть комок в горле. Ее неуклюжесть была не ленью – это была исповедь плоти.Каждый неровный ломоть картофеля, упавший на доску, кричал о том, что ее руки никогда не знали этого ритуала. В приюте еду давали, в общаге – жевали что попало. Плита была для нее чужим богом, требующим кровавых жертвоприношений лука и терпения.
Он не просто смотрел. Он впитывал ее страх. Как она замерла на мгновение, когда газ вспыхнул синим языком под конфоркой (третья попытка, первые две – лишь щелчки и запах газа). Как ее плечи напряглись в ожидании взрыва, которого не было. Как шипение масла на раскаленной сковороде заставило ее отпрянуть на полшага, словно от удара кнута. Шипение было громче ее дыхания, которое она старалась сделать бесшумным. Он видел, как ее карий глаз сузился от испуга, а зеленый – застыл в немом вопросе к миру, почему масло так злобно шипит на картофель.
Тогда он встал. Без звука. Его тень накрыла ее раньше, чем она осознала его приближение. Она не обернулась – застыла, чувствуя его присутствие спиной, жаром, исходящим от его тела, смешанным с жаром плиты. Его рука – огромная, покрытая паутиной старых татуировок и шрамов – легла ей на талию. Не ласково. Твердо. Как захват. Как фиксация объекта наблюдения.Он ощутил, как под его ладонью все ее существо сжалось в комок дрожи. Как кожа на ее боку стала ледяной, несмотря на жар кухни. Как ее дыхание перехватило, став коротким, поверхностным.
– Тоньше, – его голос прозвучал у самого ее уха, низкий, вибрирующий, как гудение высоковольтного провода. Он не кричал. Не требовал. Констатировал. Его свободная рука накрыла ее руку, все еще сжимающую нож. Его пальцы – грубые, сильные, пахнущие металлом и чем-то неуловимо опасным – обхватили ее костяшки, сжали их в стальной захват. Он почувствовал под своей кожей тонкие кости, хрупкие суставы, бешеный пульс на запястье. Она ахнула, тихо, как мышь в когтях. Он не обращал внимания. Он двинул их сцепленные руки. Его сила вела нож по луковице с жестокой, хирургической точностью. Лук послушно распадался на тонкие, почти прозрачные полукольца под давлением. Она была лишь придатком, теплым, дрожащим тремоло в его железной хватке. Он чувствовал каждую прожилку на ее руке, каждое судорожное движение мышц, пытавшихся сопротивляться или просто не понимавших.
Запах лука, жаркого масла и ее пота смешивались в его ноздрях. Он видел, как на ее тонкой шее, чуть выше родинки, выступили капельки влаги. Как мурашки побежали по коже там, где его пальцы впивались в ее бок. Он слышал ее сдавленные всхлипы, которые она пыталась заглушить, закусив губу до крови. Он ощущал ее унижение, ее беспомощность, ее абсолютную отданность его воле в этом акте насильственного приготовления пищи. Это было не про еду. Это было про власть.Про то, чтобы вогнать ее еще глубже в ее тело, заставить его дрожать, потеть, подчиняться под его пристальным, неумолимым взглядом и прикосновением. Он следил за каждой реакцией, как алхимик за реактивом – за расширением зрачков, за дрожью век, за тем, как ее ребра поднимались и опускались под его рукой. Ее страх, ее стыд, ее полная отдача процессу – все это было топливом для его мрачного, одержимого наблюдения. Он заставлял ее готовить, но пищей была сама ее хрупкость, препарируемая его жестоким вниманием и не отпускающей рукой.