Ангелы Ада

Тишина в каменном доме давила, как тяжёлое одеяло. Не тишина покоя – тишина тюрьмы. Пустота гулких комнат звенела в ушах громче любых криков. Илли сидела на краю чужой кровати, пальцы бесцельно теребили подол её единственной, чистой, но немаркой футболки (кто-то из людей Пейтона принёс сумку с базовыми вещами). Она пересчитала трещинки на полированном каменном полу. Наблюдала, как пылинки танцуют в луче солнца. Пыталась вспомнить строение печени по учебнику в голове. Но скука – тупая, гнетущая, абсолютная – въедалась в кости, сильнее страха, сильнее стыда после ванной, сильнее жгучего воспоминания о пощёчине.

Она встала. Босиком, беззвучно прошла по холодному камню коридора. Шум – ровный, методичный, металлический – доносился из гостиной. Он сидел на низком чёрном диване, огромный и сосредоточенный, как гора над озером. Перед ним на стеклянном столе был разложен странный «конструктор»: блестящие, маслянистые куски тёмного металла, пружинки, тряпки, банка с резким запахом. Его большие, татуированные руки двигались с хирургической точностью, протирая, смазывая, собирая что-то угрожающе-холодное. Пистолет. Она знала слово, но не знала вещи. Для неё это было просто сложное, опасное железо, которое он разбирал и собирал с мрачным постоянством.

Скука заглушила инстинкт самосохранения. Не думая, не взвешивая риск (риск чего? Нового удара? Крика? Но скука была страшнее), она подошла. Не стала напротив, не заглядывала через плечо. Просто опустилась на пол у края дивана, в полуметре от него, поджав под себя худые ноги. Сидела боком, не глядя на него, уставившись в пустоту огромного окна. Она просто... не вынесла тишины.

Пейтон не вздрогнул. Но его руки замерли на долю секунды, большой палец замер над маленькой блестящей пружинкой. Он не повернул голову. Не рявкнул. Просто медленно, очень медленно поднял кареглазый взгляд от деталей оружия на её профиль. На тонкую шею, на родинку у ключицы, на длинные тёмные ресницы, опущенные вниз. Его лицо оставалось каменным, но в глубине глаз вспыхнуло нечто острое, непостижимое – шок.Никто. Никто и никогда не садился рядом с ним просто так. Особенно когда он чистил оружие. Особенно после всего. Страх, ненависть, подобострастие – он знал эти реакции. Это... это было вне всех категорий.

Металлический щелчок – он вставил затворную раму. Звук громко прозвучал в тишине.

Илли вздрогнула, но не от страха перед оружием. От неожиданности звука. Она повернула к нему голову. Её разноцветные глаза (карий – тёмный, зеленый – чуть ярче при дневном свете) встретились с его тяжёлым взглядом. Не было в них вызова, не было мольбы. Была лишь та же безысходная, детская скука.

– В приюте... – её голос прозвучал тихо, хрипловато от долгого молчания, как скрип несмазанной двери. Она говорила не  к нему. Говорила в тишину. Потому что молчать было невыносимо. – ...было тоже скучно. Иногда. Когда не били и был хлеб. Но там были стены ближе. И пауки.

Она замолчала, снова глядя в окно. Пейтон не двигался. Пистолет лежал в его руке полуразобранный. Он не сводил с неё глаз. Это было не признание. Это был поток сознания из глубин одиночества.

– Пауки не злые, – продолжила она вдруг, как будто делая важное открытие. – Они просто ткут. И едят мух. Я им крошки оставляла. Иногда. В углу. Воспитательница кричала, если видела. Говорила, гадость. – Она передёрнула худыми плечами. – Но они не били. Только кусали, если напугать. Как... как коты во дворе. Тоже кусались. Но мягкие.

Он молчал. Его пальцы сжали стальную раму так, что костяшки побелели. Она говорила о пауках и котах. О крошках в углу. Как о чём-то само собой разумеющемся. Её мир был настолько чудовищно чужд ему, что это парализовало.

– В универе... – она снова повернула к нему лицо, её взгляд был расфокусированным, будто она видела не его, а картинки прошлого. – ...в библиотеке тихо. Но там... пахнет книжками. Старыми. И люди шелестят страницами. Тут... – она оглядела стерильную, безжизненную гостиную, – ...пахнет... камнем. И... тобой.

Она сказала это без намёка на оценку. Просто констатация факта. Запах его кожи, металла, чего-то неуловимо опасного, который висел в доме. Пейтон почувствовал, как что-то сжимается у него внутри. Не гнев. Нечто иное, острое и незнакомое.

– Я не знаю, что тут делать, – призналась она просто, с той же тоскливой прямотой. – Книжек нет. Пауков нет. Телевизор... я не понимаю. Картинки быстро. Шумно. Ты... чистишь железо. Целый день. Иногда уходишь. Тогда ещё скучнее.

Она вздохнула, глубоко, как усталый ребёнок. Потом снова уставилась в окно. Её монолог, такой же странный и бессвязный, как она сама, закончился. Она просто сидела рядом, заполняя своим присутствием и немыми жалобами невыносимую пустоту его каменной крепости. Она пришла не за утешением, не за разговором. Она пришла от скуки.Как к стене в приюте. Как к пауку в углу.

Пейтон долго смотрел на неё. На её тонкую спину, на тёмные волосы, спадающие на плечи, на беззащитный затылок. Потом его взгляд медленно опустился на пистолет в его руке. На маслянистые, смертоносные детали. Он аккуратно, почти бережно, опустил затвор на стол. Металл глухо звякнул о стекло. Звук был громким в тишине, но она даже не вздрогнула. Она просто сидела там, его пленная, его проблема, его живое воплощение чужой, непостижимой боли и скуки, и разрушала своей немой, детской тоской всю его привычную вселенную контроля и жестокости одним только фактом своего существования рядом с ним и его оружием. Он не знал, что делать с этим. Не знал, что делать с ней. Не знал, что делать с тишиной, которую она нарушила не криком, а жалобным шёпотом о пауках и котах. 

Тишина после её слов о скуке и пауках повисла плотно, но теперь она была иной – не пустой, а напряжённой.Илли сидела на полу, поджав ноги, её профиль был обращён к огромному окну, за которым мир жил обычной, неведомой ей жизнью. Пейтон собирал пистолет, движения рук точные, почти автоматические, но его внимание вибрировало, прикованное к хрупкой фигурке у его дивана. Она нарушила не просто тишину – она нарушила порядок его вселенной, где страх был валютой, а близость – угрозой.

Она вдруг повернула голову. Не резко. Медленно, как будто преодолевая невидимое сопротивление. Её разноцветные глаза – карий, тёмный и глубокий, зеленый, ясный, как лесной ручей при солнце – нашли его лицо. Не его руки с оружием. Не его татуированные предплечья. Его лицо.Со шрамом на губе, с жёсткой линией скул, с карими глазами, в которых застыло ожидание новой странности.

– Как тебя зовут? – спросила она.

Голос был тихим, но абсолютно чётким. Не дрожащим, не робким. Простым. Как если бы она спросила: «Как называется эта птица за окном?» или «Почему небо синее?». Вопросительная интонация была, но не было ни страха, ни вызова, ни даже особого интереса. Была потребность заполнить пустоту. Назвать нечто, что было безымянным. Как паука в углу приюта.

Пейтон замер.Совсем. Палец, только что проверявший ход затвора, остановился на холодном металле. Весь его огромный, напряжённый корпус превратился в статую. Даже дыхание, казалось, остановилось на мгновение. Его карие глаза, всегда оценивающие, всегда контролирующие, уставились на неё с немым шоком,граничащим с непониманием.

Как тебя зовут?

Никто не спрашивал его об этом годами. Может, десятилетиями. Для мира он был «Псих». Для своих людей – «Босс». Для врагов – «Мурмаер» или просто «Тот Кого Нужно Бояться». Его настоящее имя... оно было как старый шрам под одеждой. Часть его, но скрытая. Ненужная. Почти забытая. И вдруг эта девчонка, с её гетерохромией, родинкой на шее и мозгами, забитыми медицинскими терминами и воспоминаниями о пауках, спрашивает его об этом. Прямо. Глядя ему в глаза. После всего, что было.

Он видел её взгляд. Чистый. Прямой. Лишённый подтекста. Она не копалась в его прошлом. Не искала слабину. Она просто... хотела знать, как его зовут. Потому что он был здесь. Потому что она скучала. Потому что он чистил оружие, а пауков не было.

Молчание затянулось. Давление в комнате росло. Его пальцы непроизвольно сжали ствол пистолета так, что металл мог бы стонать. Челюсть напряглась, шрам на губе стал резче, белее. Внутри клокотало что-то – не ярость (хотя её отголоски были), а дикое, неконтролируемое сопротивление. Назвать имя? Открыть эту дверь? Дать ей доступ к чему-то личному? Это было страшнее любой пули.

Но её взгляд не отводился. Она ждала. Терпеливо. Как ждала крошек от пауков. Как ждала, когда в приюте кончится наказание.

– Пейтон, – слово вырвалось из него хрипло, глухо, как скрип ржавой петли. Оно прозвучало незнакомо даже ему самому. Грубо. Обрубком. Без отчества. Просто Пейтон. Клеймо. Не имя.

Он произнёс его не для неё. Он произнёс его вопреки себе. Вопреки всем правилам его тёмного мира. Потому что её прямой, немой вопрос и её сидение рядом на холодном полу сломали какую-то задвижку внутри. Потому что молчать стало невыносимее, чем сказать.

Илли не отреагировала бурно. Она лишь слегка наклонила голову, будто прислушиваясь к звуку этого непривычного слова. Её губы беззвучно повторили: «Пей-тон». Потом она кивнула, один раз, коротко и деловито, как будто поставила галочку в невидимом списке. «Пейтон», – шевельнулись её губы ещё раз, тихо, пробуя на вкус.

Потом она снова повернулась к окну. Монолог был закончен. Вопрос задан. Ответ получен. Мир обрёл ещё одно имя. Для неё это было так же просто, как назвать паука.

Пейтон сглотнул комок в горле, который внезапно стал размером с кулак. Он резко, почти грубо, дособирал пистолет, вставил магазин с глухим щелчком. Звук был громким, агрессивным в тишине. Но она не вздрогнула. Она просто сидела там, у его ног, в его каменной крепости, теперь зная его имя. И от этого знания, такого простого для неё и такого взрывоопасного для него, в комнате стало ещё тише и ещё невыносимее. Он встал, отшвырнув тряпку для чистки на стол. Ему нужно было уйти. Сейчас же. Пока это имя – Пейтон– не начало звучать в её тихом голосе снова. Пока оно не стало ещё одной цепью, связывающей его с этой хрупкой, скучающей, непостижимой аномалией в его жизни.