Ангелы Ада

Илли стояла перед ним в гостиной, на холодном камне пола босыми ногами. Она собрала всю кроху мужества, что нашла в своем израненном сердце. Голос дрожал, едва слышно:

– П-пожалуйста... Отпусти меня. Я... я никому не скажу. Ни-ничего. Я просто... уйду.

Она не смотрела ему в глаза. Ее взгляд упирался в татуировки на его сжатых кулаках. Надежды не было. Была лишь отчаянная попытка вырваться из этого каменного кошмара, из-под тяжести его присутствия, из памяти его прикосновений в ванной, которые оставили невидимые, но жгучие шрамы.

Пейтон не ответил сразу. Воздух сгустился, стал тягучим и едким. Он смотрел на нее сверху вниз. Не как на человека. Как на дерзкого щенка, осмелившегося тявкнуть на хозяина. Его лицо, обычно каменное, исказила тень.Не гнева в привычном смысле. Глубже. Ярости, смешанной с тем самым стыдом, который она в нем разбудила. Стыдом, который теперь горел ненавистью – к ней, к себе, к этой слабости.

– Что? – его голос был тихим, шипящим, как змея перед ударом.

– О-отпусти... – повторила она, еще тише, чувствуя, как земля уходит из-под ног. – В общагу... Пожалуйста...

Он двинулся. Не шаг. Взрыв.Один стремительный шаг вперед. Его рука – та самая, что грубо ощупывала ее в душе – взметнулась не для захвата. Для удара.

Щелчок.

Открытая ладонь со всей силой его накачанного плеча врезалась ей в щеку. Удар был не оглушающим, но унизительным.Резким. Звенящим. Голова Илли дернулась вбок, волосы взметнулись облаком. Боль – острая, жгучая – вспыхнула по щеке, отозвавшись в виске. Но боль была ничто.

*Ее мысли рухнули в бездну:*

«Он ударил...»– мысль пронеслась как молния, холодная и обжигающая. Ударил. Не как в приюте – тупо, методично, за провинность. Здесь – за слова.За просьбу. За слабость. За само ее существование, которое осмелилось просить свободы. Это был удар хозяина, утверждающего абсолютную власть. Я не человек. Я вещь. Вещь не смеет просить."Я знала... Я знала..."-горькое, безнадежное осознание. Она знала, что просить бесполезно. Знала, что это опасно. Но слабая надежда – что после стыда в ванной, после еды, после его странного молчаливого наблюдения – может быть... Ошибка. Глупая, детская ошибка. И вот цена – огонь на щеке, звон в ушах, и крушение последней иллюзии. Никогда. Никогда не вырваться. "Это мое место..."– мысль пронзительная, как нож. Место побитой твари. У стены. Под взглядом. В страхе. Приют не закончился. Он просто сменил адрес. И мучитель теперь не безликий воспитатель, а он – с его золотыми волосами, шрамом и глазами, полными ненависти к ней и к самому себе за то, что она есть.Я здесь навсегда.

Слезы хлынули мгновенно. Не тихие, как раньше, а захлебывающиеся, истерические.Она не пыталась их сдержать. Не было сил. Не было смысла. Она согнулась пополам, обхватив голову руками, будто пытаясь защититься от следующего удара, которого не последовало. Но ожидание висело в воздухе.

– П-п-пожалуйста... – всхлип вырвался сквозь рыдания. – Н-не надо... б-больше...

Она плакала не только от боли в щеке. Она плакала от краха.Краха надежды (крошечной, но все же). Краха иллюзии, что здесь может быть хоть какая-то условная безопасность. Краха ощущения себя хоть сколько-то человеком. Он ударил – и стер последнюю грань. Теперь она была точно тем, чем он ее считал: ничем.Плачущим, дрожащим ничем.

Пейтон стоял над ней. Его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на ее согнутую спину, на трясущиеся плечи, на растрепанные темные волосы. На звук ее душераздирающих рыданий. На красный отпечаток своей ладони, проступающий на ее бледной щеке. В его глазах все еще бушевала ярость, но к ней примешивалось что-то еще – омерзение.Не к ней. К себе. К тому, что он ударил это. Эту жалкую, ничего не понимающую, кричавшую за него девчонку. Удар был актом самоутверждения, попыткой загнать обратно свой стыд, свою слабость, силой. Но вид ее абсолютного, животного страха и горя был хуже любого стыда. Он не почувствовал облегчения. Он почувствовал падение.

Он не сказал ни слова. Не тронул ее снова. Просто развернулся и ушел. Его тяжелые шаги гулко отдавались в пустом пространстве гостиной, заглушаемые ее безутешными рыданиями. Он уходил от звука ее плача, от вида ее унижения, от отпечатка своей ладони на ее коже – от доказательства того, что его жестокость теперь коснулась и ее.И что это не принесло ему власти, а только глубже втолкнуло в трясину того самого стыда, от которого он пытался сбежать.

Илли осталась сидеть на холодном полу, плача до изнеможения, чувствуя жгучую боль на щеке и ледяное отчаяние в сердце. Она просила свободы. Получила удар и окончательное подтверждение: она – его пленница. Тело и душа. И границ этой собственности он определял сам. Ударом.

Рев мотора черного внедорожника сливался с яростным гулом в его крови. Пейтон мчался сквозь ночь, давя газ в пол, но не мог уехать от этого – от яркого, жгучего отпечатка своей ладони на ее щеке, от звука ее рыданий, врезавшихся в мозг острым осколком. Он чувствовал жар ее кожи на своих костяшках, этот унизительный жар, и это бесило сильнее всего.

Он, «Псих», чьи руки привыкли к тяжести оружия и хрипам врагов, ударил ее. Эту дрожащую тварь с глазами двух миров, которая крикнула, чтобы спасти его, а теперь лежала на его полу, сломленная его же рукой. Стыд, мерзкий и незнакомый, горел кислотой в груди, смешиваясь с яростью – на нее за ее слабость, на себя за эту слабость, за то, что она заставила его почувствовать себя тем самым дерьмом из приюта, что лупило таких, как она. Ему нужна была боль. Чужая. Обильная. Чтобы сжечь эту гниль внутри.

Старая промзона возникла в лобовом стекле, уродливые корпуса цехов, грохот примитивной музыки откуда-то изнутри. Машину он бросил, не глуша двигатель, дверь захлопнул так, что стекло задрожало. Марко, курящий у входа, метнул быстрый взгляд на его лицо – не каменное, а искаженное, с безумным блеском в карих глазах, с напряженной до хруста челюстью – и мгновенно понял. Сигарета полетела на землю, раздавленная каблуком. «Босс?» – голос Марко был тише обычного, осторожный. Пейтон прошел мимо, не отвечая, толкнув тяжелую дверь цеха плечом.

Внутри был полумрак, пропахший пылью, маслом и дешевой водкой. Несколько его людей копошились у стола, разбирая «стволы». Трое чужих, связанные, сидели на корточках у дальней стены – мелкая рыбешка из «Стальных Клыков», попавшаяся днем. Они подняли головы, увидев его, и глаза их округлились от животного страха. Он шел к ним, не ускоряя шаг, но каждый его шаг гулко отдавался в тишине, наступившей после выключенной кем-то музыки. Он не видел их лиц. Он видел ее – согбенную, плачущую, с красным клеймом его руки на лице. Слышал ее всхлипы. Ярость, черная и бездонная, накрыла его с головой.

Первого связанного он поднял за шиворот одной рукой. Парень захрипел, затрепыхался. Пейтон не говорил. Не спрашивал. Его кулак, тяжелый, обрушился на лицо чужака с глухим хрустом. Кровь брызнула теплыми каплями на его руку. Второй удар. Третий. Хриплый стон, звук ломающегося хряща. Но это не заглушало вой в его голове. Он бросил первого, полубесчувственного, схватил второго. Тот закричал, моляще, бессвязно. Пейтон не слышал. Его кулак работал методично, жестоко, вымещая на чужой плоти всю свою язвительную ненависть – к себе, к ней, к этому миру, где он ударил беззащитное. Кровь, крики, хруст костей – все сливалось в какофонию, которая должна была стать громче ее плача. Но он все равно слышал его. Сквозь стоны, сквозь собственное тяжелое дыхание. Этот тихий, жалобный звук ее разбитости.

Он бил снова и снова, пока руки не стали мокрыми и липкими, пока чужие крики не слились в сплошной вой, пока Марко не схватил его за плечо сзади, не пытаясь остановить, просто давая знак – хватит, босс, они уже не те. Пейтон очнулся. Дышал, как загнанный зверь. Перед ним было месиво из крови и синяков. Связанные стонали, еле живые. Его люди стояли молча, потупив взгляд. Никто не смотрел ему в глаза. На его рубашке, на руках – темные, почти черные пятна. Он посмотрел на свои окровавленные кулаки. Они дрожали. От напряжения. От невыплеснутой до конца ярости. От стыда, который не сгорел, а лишь разгорелся ярче в этом аду чужой боли. Он не почувствовал очищения. Он почувствовал пустоту. И в этой пустоте снова зазвучали ее рыдания. Громче, чем когда-либо.
———————————————
На этот раз мало написала. Пишите если есть ошибки)