Ангелы Ада

Пейтон вернулся поздно ночью, зашел в ее комнату она лежала на кровати, увидев его сразу же вздрогнула.
Пейтон указал на дверь ванной резким жестом. 
– Помойся. От тебя пахнет страхом и переулком. 
Его голос был лезвием – холодным, отточенным. 

Илли замерла, потом кивнула, едва сдерживая дрожь. Вода, чистота – это было понятно. Убежище. Пусть на минуту. 

Пар от горячей воды заклубился в стерильной кабинке, когда дверь распахнулась без стука. Она вскрикнула, инстинктивно прижав руки к груди, к животу, пытаясь спрятать худобу, бледность, старые желтоватые синяки на ребрах и бедрах – немые свидетели приюта. Вода стекала по ее хрупкой спине, делая кожу почти прозрачной. Родинка на шее казалась ярче. 

Ее разноцветные глаза расширились от внезапного страха, застыв на его огромной, заполнившей дверной проем фигуре. Он был без куртки, только в темной майке, обтягивающей накачанный торс, сплошь покрытый татуировками с тремя капельками. Его темные глаза горели мрачным, нечитаемым огнем. Запах рома и его собственный, тяжелый, мужской запах ворвались в маленькое сырое пространство.
"Н-но..." - начала она, но голос предательски сорвался.
Пейтон не слушал. Он шагнул внутрь, захлопнув дверь за собой. Пространства было катастрофически мало. Он чувствовал, как ее страх висит в воздухе, густой и липкий. Ему нужно было его разорвать. Утвердиться. Доказать себе, что она его,что он может брать, что хочет.
Как он брал все в этой жизни - силой.

Он подошел к ней вплотную. Она вжалась в стену, холодный фарфор давил ей в спину. Его руки, огромные, покрытые татуировками, схватили ее за плечи. Не для нежности. Для фиксации. Для контроля.
"Молчи," - прохрипел он, его дыхание, сдобренное ромом, обожгло ее лицо.
Она замерла, парализованная страхом, как кролик перед удавом. Ее глаза были огромны, полны слез и абсолютного непонимания. Что он делает?
Он посмотрел на ее худые, бледные ноги, плоский живот. Илли вскрикнула от стыда и ужаса, инстинктивно пытаясь прикрыться, но его руки были сильнее. Он прижал ее лицом к стене, его тело вплотную прижалось к ее спине.
Одной рукой он продолжал держать ее, другой расстегнул ремень, ширинку.

Она почувствовала что-то твердое, горячее, чужое и страшное прижалось к ее ягодицам. Она заверещала, коротко, отчаянно, как раненая птица, пытаясь вырваться, но ее силы были ничтожны против его мощи.
"Перестань!" - рявкнул он ей в ухо, не столько от злости, сколько от какого-то внутреннего напряжения, от нежелания слышать этот визг, который вдруг напомнил ему... напомнил что-то из той папки. Он резко раздвинул ее ноги своей коленкой.
И вошел в нее.
Резко. Грубо. Без подготовки. Без нежности. Только сила, давление, захват.

Илли замерла. Ее крик оборвался, сменившись коротким, хриплым всхлипом, больше похожим на стон удушья. Боль.
Острая, разрывающая, незнакомая боль в самом низу живота. Она зажмурилась, ее пальцы впились в ладони,костяшки побелели. Она не понимала что это. Секс? Она слышала это слово украдкой, но для нее это был набор звуков без смысла, как "интернет" или
"смартфон". Она не знала, что тела могут соединяться так. Что это может причинять такую боль и чувство глубокого, унизительного вторжения. Это было как пытка. Как побои в приюте, только... более интимное, более стыдное.

Она не двигалась. Просто стояла, согнувшись,принимая его грубые толчки, каждый из которых вызывал новую волну боли и жжения. Слезы текли по ее щекам беззвучно, смешиваясь с водой из крана. Ее тело было напряжено как струна, но не от желания, а от животного ужаса и полной потери контроля. Она чувствовала его тяжелое дыхание у себя за спиной, его запах, его силу - все это давило, заполняло, уничтожало. Он сжимал ее бедра, кусал шею, не с нежностью, а с животной грубостью.

Пейтон действовал почти на автомате.
Ярость, напряжение, потребность доминировать - все это двигало им. Он видел в отражении мутного зеркала над раковиной лишь макушку ее головы, сжатые плечи. Он не видел ее лица. Не видел ее глаз. Он чувствовал только невероятную тесноту, сопротивление ее тела, которое раздражало и одновременно подстегивало. Он ускорил движения, стараясь глубже, грубее, пытаясь заглушить тот странный дискомфорт, который начал закрадываться в него. Дискомфорт от ее абсолютной пассивности, от ее тихих слез, от ощущения, что он... что он делает что-то
неправильное,что-то похожее на то, что делали с ней в приюте. Но она его! Он имеет право!

И вот он достиг кульминации. Грубый стон вырвался из его горла. Он вжался в нее в последнем, сильном толчке, держа ее так крепко, что у нее перехватило дыхание. Он кончил в нее.

Тишина.
Только звук капающей воды из крана и его
Тяжелое, прерывистое дыхание. Он почувствовал липкую влагу между их телами. Отстранился.
И тут он  увидел кровь.
Алая, яркая полоска стекала по внутренней стороне ее бедра, смешиваясь с водой и его семенем. Она контрастировала с бледностью ее кожи, как обвинение.
Девственница
Слово гулко ударило его по сознанию. Он
знал,конечно, что она неопытна. Но
видеть это... Видеть кровь, свидетельство того, что он только что сломал что-то в ней окончательно и бесповоротно, так же, как ломал кости и жизни... Это было иначе.

Он поднял глаза. Впервые за весь этот кошмар он посмотрел на ее лицо в зеркало.
Она стояла, все так же согнувшись, не пытаясь прикрыться. Ее тело выглядело маленьким и беззащитным. Слезы все текли по ее щекам, но она не рыдала. Она просто смотрела на стекающую воду по белоснежной стене своими разными глазами. В них не было ненависти.
Не было даже страха сейчас. Там было
пустое, ледяное отчаяние. Абсолютная потерянность. И стыд.Глубочайший, пронизывающий стыд, который светился в каждом сантиметре ее напряженного тела.

Этот взгляд.
Он пронзил  Пейтона острее любого ножа. Этот стыд, эта пустота...Он видел это в глазах жертв, которые уже сдались. Он сделал это с ней.Он,
"Псих". Еще одним мучителем, который взял то, что хотел, силой, не спрашивая, не думая, не видя ее.
СТЫД
Он почувствовал его. Горячий, кислый, поднимающийся из желудка к горлу. Не раскаяние. Не любовь. Дикий, жгучий стыд.Стыд за свою слабость, за то, что не смог удержать свою ярость иначе. Стыд за то, что опустился до уровня тех тварей, которых он презирал. Стыд перед ее взглядом, перед этой пустотой, которую он создал в ее глазах здесь и сейчас. Он, который никогда ни в чем не сомневался, вдруг почувствовал себя... грязным.
Грязнее, чем от крови на руках.

Он резко отпрянул от нее, как от огня. Его лицо, обычно бесстрастное или искаженное жестокостью, было перекошено странной гримасой - смесью отвращения (к себе?) и растерянности. Он быстро застегнул ширинку, поправил ремень. Действия были резкими, нервными.
"Одевайся," - бросил он хрипло, отворачиваясь, чтобы не видеть кровь на ее бедре, не видеть этого взгляда. Его голос звучал глухо, без привычной власти.

Он вышел из ванной, хлопнув дверью, оставив ее одну с болью, кровью и всепоглощающим стыдом. Его собственный стыд горел на его щеках, как пощечина. Он не спас ее от приюта. Он сам стал для нее новым кошмаром. И это знание, этот новый, незнакомый стыд, были страшнее любой пули. Он доказал свою власть, но почувствовал себя не победителем, а последним подонком. Его "обладание" обернулось горьким поражением, а ее крик
"Осторожно!» теперь казался нелепой, страшной ошибкой, приведшей ее к этому. В бетонной коробке воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая только тихими всхлипами из-за двери ванной и его собственным Тяжелым, прерывистым дыханием, полным новообретенного отвращения к самому себе.

Вода продолжала литься, но Илли ее не чувствовала. Она стояла, прижавшись спиной к холодной кафельной стене душевой кабинки, руки бессильно опущены. Шум воды заглушал внешний мир, но внутри ее головы стоял оглушительный гул. Мысли, обрывочные, как осколки стекла, кололи сознание:

"Он... что он сделал?..".Непонимание было густым, как пар. Что именно? Он смотрел. Он трогал. Грубо. Не как врач, осматривающий пациента. Не как воспитатель, наказывающий ремнем. Это было... иное. Чужое. Незнакомое. Его пальцы на ее коже оставили не боль, а стыд.Жгучий, необъяснимый. Как будто он увидел что-то постыдное в ней самой , что-то, о чем она и не знала. Я грязная?– металась мысль. Но она только что мылась! Отчего же это чувство скверны, проникшее под кожу?

«Почему мне так... стыдно?"Слезы смешивались со струями душа. Стыд был глубже страха. Страх она знала – от криков, от ударов, от темноты подвала. Этот стыд был новым. Он исходил изнутри, разъедая. Как будто она сделала что-то ужасно неправильное, похабное, просто... существуя в своем теле перед ним. Его взгляд – оценивающий, холодный, собственнический – прожигал насквозь. Она чувствовала себя обнаженной не только физически, но и как-то... духовно. Лишенной всякой защиты, выставленной на позор. И виноватой в этом позоре. За что?

"Кто он?.." Мысль ударила с новой силой. Она не знала его имени! Только кличку – "Псих". Знал ли он ее имя? Да, назвал. "Илли". Знал ли он ее? Нет. Она была для него... что? Предмет? Загадка? Досадная помеха, которую почему-то не выбросил? Он вошел, как хозяин, осмотрел, тронул... и ушел со стыдом на лице. Но стыд ее был сильнее. Она была осквернена человеком без имени, чьи глаза видели ее насквозь, а она не знала о нем ничего, кроме того, что он убивает и что он – ее тюремщик.

"Что он хотел?.."Вопрос без ответа кружил в голове. Не убить – он мог сделать это давно. Не причинить боль – его прикосновения были грубы, но не калечащи. Что тогда? Унизить? Убедиться в чем-то? Она вспоминала его лицо в последний миг – искаженное не гневом, а чем-то темным, яростным, направленным... на самого себя? Это не приносило облегчения. Его внутренняя буря была для нее такой же чужой и страшной, как и он сам. Он возненавидел меня? Или себя за то, что тронул?Но почему это тронуло ее так глубоко?

«Мое тело... оно не мое теперь...»Ощущение было физическим. Там, где он провел рукой по ребрам, по бедру, кожа горела. Не от боли, а от метки.Как будто он оставил невидимые синяки собственности. Она смотрела на свою худую руку, на выступающие косточки запястья – это было ее тело, выжившее в приюте, дотащившее ее до университета. Теперь оно чувствовалось чужим, опозоренным. Она пыталась стереть след его прикосновений мочалкой, тщательно, до красноты, но чувство осквернения не уходило. Оно было внутри.

«Он сломал что-то..."Не тело. Что-то глубже. Ее и так шаткое ощущение себя, своего места в мире. В приюте она была никем – но там были правила унижения. В университете она была чужой – но там были книги, убежище в знаниях. Здесь, в этой каменной коробке, после его вторжения... не осталось ничего. Он вошел и украл последние остатки невинности, которых она даже не осознавала. Теперь она чувствовала себя не просто странной или чужой. Она чувствовала себя... испорченной.И самое страшное – она не понимала, чем именно испорченной. Просто фактом его грубого, оценивающего взгляда и прикосновений. Фактом его стыда, который почему-то стал и ее стыдом.

Хочу исчезнуть..."Финал мыслей. Не смерть – она боялась смерти. А именно исчезновение.Перестать существовать в этом теле, которое привлекло его холодное внимание. Смыться в никуда, где нет его взгляда, его рук, этого невыносимого, необъяснимого стыда. Она медленно сползла по стене на мокрый пол душевой кабинки. Поджала колени. Обхватила голову руками. Вода лилась на нее, но не могла смыть чувство, что она навсегда запачкана контактом с человеком без имени, чья жестокость обернулась для нее не болью, а глубокой, неизгладимой душевной раной, смысла которой она не могла постичь. Она сидела там, маленькая, сломанная, и тихо плакала, чувствуя, что ее и так хрупкий мир рассыпался в прах под тяжестью его непостижимого поступка.