Ангелы Ада

Черный внедорожник, похожий на бронированный зверь, мчался по ночному городу. Илли сидела, прижавшись к дверце, все еще дрожа, но тихие всхлипы постепенно стихали, сменяясь оцепенением и леденящим страхом перед неизвестностью. Она не смела смотреть на водителя, чувствуя его присутствие, как раскаленную плиту рядом. Запах кожи, металла и чего-то неуловимого, опасного, наполнял салон.

Он не сказал ни слова. Ни объяснений, ни угроз. Только тяжелое молчание и рев мотора.

Машина свернула в район, который даже ночью выглядел дорогим и безлюдным – высокие заборы, камеры, ухоженные, но лишенные души газоны. Ворота перед одним из особняков открылись автоматически, пропуская их внутрь. Дом был огромным, современным, из стекла и темного камня, с четкими, резкими линиями. Он выглядел не как жилище, а как крепость или дорогая тюрьма.

Пейтон заглушил двигатель. Тишина, наступившая после рева, была гнетущей. Он вышел, обходя машину, и открыл ее дверь. Холодный ночной воздух ворвался в салон. Илли съежилась.

«Выходи,»– его голос был ровным, без интонаций.

Она попыталась подчиниться, но ноги снова подкосились, не слушаясь. Страх и переутомление парализовали. Прежде чем она успела упасть, его руки снова обхватили ее – под коленями и за спину. Он снова поднял ее, как невесомую ношу, и понес к тяжелой входной двери, которая бесшумно отъехала в сторону.

*Внутри дома*

Тишина. И абсолютная, почти хирургическая чистота. Пол – полированный темный камень, холодный даже сквозь тонкую ткань ее одежды. Свет автоматически зажегся, мягкий, рассеянный, подчеркивающий минимализм и пустоту. Ни картин, ни лишней мебели, ни признаков личной жизни. Только дорогие, функциональные предметы: массивный черный диван, стеклянный стол, огромный телевизор, встроенный в стену. Воздух пахло озоном, чистящими средствами и... ничем больше. Отсутствием жизни. Это было полной противоположностью грязного, пропахшего потом и страхом логова банды, но пугало не меньше. Здесь царил холодный, контролируемый порядок его власти.

Пейтон прошел с ней через просторную, пустую гостиную, его шаги гулко отдавались в тишине. Он нес ее легко, почти не обращая внимания на ее вес, но его взгляд, скользнувший вниз, зафиксировал детали:

Ее шея была все еще обнажена, темная точка на фоне бледной кожи резко выделялась в стерильном свете его дома. Она казалась инородным телом, живой, нежной меткой на фоне его бездушного мира камня и стали. Его взгляд задержался на ней на долю секунды – маленькая, совершенная деталь на фоне общей разрухи ее состояния.
Когда она инстинктивно подняла лицо, испуганно озираясь по сторонам, свет упал в полную силу на ее глаза.Карий глаз, темный, как его собственный, но полный совершенно иного – беззащитного ужаса. И зеленый – яркий, изумрудный, невероятно живой и глубокий, как лесное озеро. Этот контраст в стерильной белизне его дома был ослепительным и диссонирующим. Он видел, как ее взгляд скользил по холодным поверхностям, по пустым стенам, как зрачки расширялись от страха и непонимания. В этих глазах читалась вся ее растерянность перед этим чуждым, бездушным пространством.
Теперь, в ярком свете, ее хрупкость проявилась с пугающей очевидностью. Как она дрожала у него на руках – не просто от холода (хотя в доме было прохладно), а от внутреннего напряжения, от страха, который буквально вибрировал в ней. Ее тонкие запястья, хрупкие ключицы, выступающие под кожей, бледность, которую не скрывали даже грязь и синяки. Ее пальцы судорожно сжимали ткань его куртки, но в этом жесте не было силы, только отчаянная попытка удержаться за что-то в этом рушащемся мире. Она выглядела как разбитая фарфоровая кукла, брошенная в бетонный лабиринт. Ее дыхание было поверхностным, прерывистым. Казалось, одно резкое движение, громкий звук – и она рассыплется.

Он не сказал ни слова, наблюдая за ее реакцией на его крепость. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине карих глаз мелькнуло что-то – не жалость, а скорее холодное  осознание абсурдности ситуации. Эта хрупкая, странная, плачущая тварь с родинкой и разноцветными глазами – в его доме. В его безопасном месте. Она была воплощением слабости и уязвимости, всего, что он презирал и уничтожал в своем мире. И все же он принес ее сюда.

Он направился не в гостиную, а дальше по широкому коридору. Открыл дверь, ведущую в другую часть дома. Внутри была еще одна комната, чуть меньше, но такая же стерильно чистая и минималистичная. Здесь стояла только огромная кровать с черным бельем, низкий столик и тяжелые шторы на окнах. Его спальня? Или просто еще одно помещение-крепость?

Он подошел к кровати и, без лишней нежности, но и без грубости, опустил ее на край жесткого матраса. Ее тело слегка подпрыгнуло от пружин. Она съежилась еще сильнее, вжав голову в плечи, ее разноцветные глаза, полные слез, смотрели на него снизу вверх, как у загнанного зверька. Слезы снова навернулись на ресницы, готовые пролиться.

Пейтон выпрямился, глядя на нее сверху вниз. Его тень накрыла ее полностью. Он видел все: грязь на ее лице, синяк у виска, потертую одежду, немыслимую в его доме, эту родинку, эти глаза, эту дрожь, пронизывающую ее до костей.

"Ты останешься здесь," – произнес он, его голос был низким и не допускающим возражений. – "Не шуми. Не выходи. Не трогай ничего."

Он повернулся, чтобы уйти, оставив ее одну в этой холодной, чужой, пугающей пустоте. Илли не выдержала. Тихий, сдавленный всхлип вырвался из ее горла, за ним – еще один. Слезы, которые она пыталась сдержать, пока он нес ее, пока смотрел на нее этим ледяным взглядом, потекли ручьем по щекам. Она сидела на краю его огромной кровати, маленькая, потерянная, невероятно хрупкая на фоне безжалостного минимализма его мира, и плакала. Плакала тихо, безнадежно, от страха, от усталости, от полного непонимания, что будет дальше.

Пейтон остановился в дверном проеме, не оборачиваясь. Он слышал ее плач. Его спина была напряжена, кулаки сжаты. Но он не обернулся. Просто стоял, слушая звук ее тихих рыданий, заполняющих пустоту его стерильного убежища. Это была новая, непонятная и раздражающая нота в его привычной симфонии контроля и силы.

*Через час*

Время тянулось мучительно медленно. Илли сидела на краю чужой кровати, обхватив колени, дрожь постепенно сменилась ледяным оцепенением. Слезы высохли, оставив на щеках стягивающие дорожки соли и грязи. Пустота комнаты, холодный блеск камня и стекла, абсолютная тишина – все это давило сильнее криков. Она не смела пошевелиться, боясь нарушить хрупкое равновесие этого кошмара. Что он сделает? Зачем принес сюда?

Дверь открылась бесшумно. Она вздрогнула, вжавшись в подушки. Пейтон вошел. Он снял куртку, остался в черной майке, обнажив еще больше татуированных рук и мощных плеч. В его руках был простой деревянный поднос. Запах – теплый, мясной, невероятно насыщенный – ударил в ноздри Илли, заставив ее желудок предательски сжаться от голода, который она заглушала страхом. Она не ела с утра.

Он поставил поднос на низкий столик рядом с кроватью. На нем не было изысков, но еда выглядела простой и обильной:
Густой, дымящийся мясной суп в глубокой миске. Видны куски мяса, моркови, картофеля. Кусок темного, еще теплого хлеба. Котлета, сочная, с легкой розовой прожилкой внутри, на простой тарелке.Стакан холодной воды,по стенкам которого стекали капли конденсата.

Никаких приборов. Видимо, не ожидал, что она умеет ими пользоваться, или просто не подумал об этом.

"Ешь," – произнес он, его голос был низким, но без прежней стальной команды. Скорее констатация необходимости.

Илли не двинулась. Ее разноцветные глаза (карий – полный страха, зеленый – ошеломленного недоверия) метались от еды к его лицу и обратно. Это ловушка? Насмешка? Она сжала губы, пытаясь игнорировать мучительный голод.

Пейтон не ушел. Он отодвинул стул от стены (тяжелый, металлический) и сел напротив нее, на почтительном расстоянии, но все еще заполняя собой пространство комнаты. Его карие глаза изучали ее, но теперь без ледяной аналитики. Было что-то... настойчивое. Он скрестил руки на груди, и взгляд его уперся в нее.

Молчание повисло густое. Только запах еды был невыносимо громким.

"Илли," – наконец сказал он. Одно слово. Ее имя. Проговаривая его четче, чем раньше.

Она вздрогнула, но не ответила. Уставилась на свои колени. Длинные темные волосы спадали на лицо, пытаясь создать завесу.

"Подними голову," – не приказ, но ожидание.

Она медленно, с трудом подчинилась. Ее взгляд скользнул по его лицу, задержался на шраме, мелькнул к глазам и снова упал вниз, к его сапогам. Смотреть в его глаза было невыносимо.

"Откуда ты?" – спросил он. Просто. Прямо.

Она сглотнула комок в горле. Голос был шепотом, хриплым от плача и молчания:
"Ни... ниоткуда..."

"Все откуда-то," – парировал он. Его взгляд был непреклонен. Он ждал. Тишина снова начала давить.

"При... приют..." – выдавила она наконец, ненавидя это слово, ненавидя воспоминания, которые оно вызывало. Ее пальцы вцепились в ткань брюк.

"Какой приют?"
Она назвала имя – забытое всеми, мрачное место в промзоне. « Рассвет, е..его закрыли»Его лицо не дрогнуло. Ни удивления, ни жалости. Он просто кивнул, как будто получил ожидаемую информацию.
"Закрыли?"
Она кивнула, не поднимая глаз. Слезы снова защекотали веки. Почему он спрашивает? Зачем ему это?

"Учишься?" – следующий вопрос. Тоже без эмоций. Констатация факта? Проверка?
"Ме... медицинский..." – прошептала она.
"Бюджет?" – уточнил он, его взгляд скользнул по ее поношенной одежде. Он видел нищету.
Она кивнула снова.

Он помолчал, его взгляд задержался на ее худых руках, на синяке у виска от фургона.
«Почему закрыли?»– вопрос был прямым, как удар. Без прикрас. Как если бы он спрашивал о погоде.

Илли сжалась в комок. Ее дыхание перехватило. Она не могла ответить. Память подняла волну темноты: ремень, кулаки, холод подвала... Она зажмурилась, пытаясь сдержать рыдание. Это было слишком. Слишком личное. Слишком больно.

Его рука вдруг двинулась. Она инстинктивно отпрянула, ожидая удара. Но он просто... взял стакан с водой. Не протянул ей. Поставил на пол рядом с кроватью, в пределах ее досягаемости, но не навязывая. Жест был неожиданным. Не жестоким. Просто... действием.

"Ешь," – повторил он снова, его голос был чуть тише. – "Холодное – гадость."

Он не стал ждать ответа или реакции на свои вопросы. Он встал. Его тень снова накрыла ее.
"Вода здесь. Туалет – за той дверью," – он кивнул на дверь в углу комнаты. – "Спи. Никто не войдет."

Он повернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой. Не на замок. Просто приоткрытой.

Илли осталась одна. Запах еды снова накрыл ее. Голод был физической болью, сильнее страха. Она посмотрела на суп. На котлету. На хлеб. На стакан воды, стоящий на полу, капли конденсата медленно стекали вниз. Его вопросы висели в воздухе, острые и неудобные. Он не утешал. Не врал. Он спрашивал. Прямо. Жестко. Как врач, констатирующий диагноз. И в этом была странная, пугающая... честность?

Дрожащей рукой она потянулась к хлебу. Он был теплым, тяжелым, настоящим. Она отломила кусок. Запах свежей выпечки заполнил нос. Она судорожно сунула его в рот. Потом – еще. Слезы снова потекли, но теперь это были слезы голода, стыда, невероятного облегчения от простого куска хлеба и... странного чувства, что за этой дверью, в холодной пустоте этого дома, есть кто-то, кто пока не причиняет ей боли. Кто принес еду. Кто спросил о приюте. Кто поставил стакан воды на пол.

Она ела, тихо плача, не поднимая глаз от тарелки, чувствуя на себе незримый, тяжелый взгляд его отсутствия. Разговор не состоялся. Но тишина между ними уже была другой.