Ангелы Ада

После грохота выстрелов, после того как пуля, предназначенная Пейтону, просвистела мимо, в логове воцарилась звенящая, тяжелая тишина, нарушаемая только прерывистыми всхлипываниями Илли и тяжелым дыханием потрясенных бандитов. Дым пороха щекотал ноздри. Илли прижалась к липкой стене, зажмурив глаза, ожидая удара, выстрела в спину – возмездия за свой крик, за то, что помешала.

"Эй, сука! Ты чего, ахуела ?!" – проревел один из людей Пейтона, здоровенный детина с перекошенным от ярости лицом. Он шагнул к Илли, занося огромную кулак. "Шлюха,сейчас я тебе..."

"Стоять."

Один голос. Тихий, низкий, без повышения тона. Но он прорезал шум, как лезвие. Кулак замер в сантиметре от лица Илли. Она вскрикнула от ужаса, прижавшись к стене сильнее. Весь ее мир сузился до этого кулака и до человека, который остановил его.

Пейтон не кричал. Он просто смотрел. Его карие глаза, еще минуту назад полные боевого азарта, теперь были холодны и непостижимы, как глубина омута. Он медленно перевел этот взгляд с своего разъяренного громилы на Илли. Она почувствовала этот взгляд физически – как прикосновение льда. Он скользнул по ее дрожащей фигуре, по лицу, залитому слезами и грязью, по странным разноцветным глазам, широко открытым от ужаса, задержался на синяке у виска от удара в фургоне.

"Босс, она же видела... слышала..." – зашипел другой бандит, но Пейтон лишь едва заметно повернул голову в его сторону. Тот мгновенно замолчал.

Пейтон сделал шаг к Илли. Его тенистая фигура нависла над ней, перекрывая тусклый свет лампы. Она вжалась в стену, пытаясь исчезнуть, задыхаясь от рыданий. Слезы текли ручьями по щекам, соленые капли падали на воротник ее кофты. Она не могла остановиться – страх, боль, непонимание, шок от всего произошедшего выливались наружу этим немым, безостановочным потоком.

"Тише," – произнес он. Не приказ, не угроза. Констатация. Но Илли инстинктивно втянула воздух, пытаясь подавить всхлипы, что только заставило ее тело содрогнуться от беззвучных спазмов.

Он наклонился чуть ниже, его лицо с жестоким шрамом и дикой красотой оказалось совсем близко. Запах металла, дыма, кожи и чего-то опасного, чисто мужского, ударил ей в ноздри.

"Как звать?" – спросил он тихо. Его голос был хрипловатым, как будто не использовался для обычных слов.

"И-Илли..." – выдохнула она, едва слышно, голос сорванный от плача.

"Илли." Он повторил ее имя, будто пробуя на вкус. "Ты откуда здесь?"

"Я... я шла... в общ-общежитие... Завернула не туда..." – слова вырывались прерывисто, перемежаясь всхлипами. – "Я ничего... не слышала... не видела... Пожалуйста..."

Он смотрел на нее, не мигая. Его взгляд был аналитическим, как у хирурга, изучающего незнакомый организм. Видел ли он ее страх? Конечно. Видел ли он ее странность, ее отчаяние, ее абсолютную непохожесть на все, что его окружало? Наверное. Но в его глазах не было ни жалости, ни привычной злобы. Было лишь холодное, сосредоточенное любопытство.

"Ты крикнула," – заявил он, не задавая вопроса. – "Почему?"

Илли замерла. Почему?.Из-за его красоты? Из-за инстинкта? Из-за того, что он показался ей... важным в тот миг? Она не знала ответа. Она не могла объяснить это даже себе. Слезы снова хлынули с новой силой.

"Не... не знаю..." – прошептала она, закрывая лицо руками. – "Просто... не хотела... чтобы... стреляли..."

Тишина снова натянулась, как струна. Люди Пейтона переглядывались, явно не понимая действий своего босса. Ожидание расправы висело в воздухе.

Пейтон выпрямился. Он посмотрел на своих людей, потом снова на сжатую в комок, плачущую фигурку у стены.

"Она со мной," – произнес он четко, не оставляя места для возражений. – "Троньте ее – умрете. Всё. Разбирайтесь с этим дерьмом." Он кивнул в сторону перепуганных похитителей.

"Босс, но она же..." – начал было первый громила.

Пейтон повернулся к нему всем корпусом. Одно движение. Но в нем была такая концентрация угрозы, что даже этот здоровяк отшатнулся.

"Я сказал – она со мной," – повторил Пейтон, и в голосе зазвучал стальной лязг. – "Вопросы?"

Молчание. Никто не осмелился пикнуть.

Пейтон снова повернулся к Илли. Он не стал ее утешать, не протянул руку. Просто смотрел, пока ее рыдания постепенно не перешли в тихое, бесконечное всхлипывание и дрожь.

"Вставай," – сказал он, не повышая голоса.

Илли попыталась оттолкнуться от стены, но ноги не слушались. Она была как разбитая кукла. Пейтон не стал ждать. Он просто наклонился, его сильные руки легко подхватили ее под колени и за спину. Она вскрикнула от неожиданности и страха, инстинктивно ухватившись за складки его черной майки. Он нес ее, как ребенка, сквозь молчаливые ряды своих ошеломленных людей, мимо связанных похитителей, чьи глаза округлились от изумления. Его шаги были твердыми, уверенными. Запах его кожи, смешанный с дымом и опасностью, обволакивал ее. Она закрыла глаза, не в силах смотреть. Слезы продолжали течь по ее щекам, падая на его татуированную кожу руки. Она не понимала, куда он ее несет. Не понимала, что будет дальше. Единственное, что она знала – что ее не убили сейчас.Но этот человек, этот "Псих", был страшнее, непонятнее, опаснее всех остальных вместе взятых. И он уносил ее в неизвестность. Дрожь, сотрясавшая ее тело, не прекращалась ни на секунду. Она плакала тихо, безнадежно, потерянно, уткнувшись лицом в его плечо, пока он выносил ее из этого ада наружу, в холодную ночь, к своей черной, как сама ночь, машине.

Ее легкое тело казалось невесомым в его мощных руках. Она была сжата в комок дрожи и тихих, бесконечных слез, лицо уткнуто в его плечо. Сначала он просто видел проблему – лишнюю деталь, крик которой спас ему жизнь. Но по мере того как холодный ночной воздух остужал адреналин боя, его внимание – всегда острое, всегда сканирующее угрозы и возможности – невольно сместилось на то, что он держал.

Ее длинные темные волосы, растрепанные и влажные от слез, сползли, обнажив тонкую, бледную шею. И там, чуть ниже линии челюсти, почти у ключицы, он увидел родинку. Небольшую, темную, отчетливую точку на фоне фарфоровой кожи. Что-то в ее совершенной округлости, в том, как она подчеркивала хрупкость этой линии шеи, заставило его взгляд задержаться на мгновение дольше, чем нужно. Это была не угроза, а деталь. Метка. Как его шрам. Только нанесенная природой, а не ножом или пулей. Странная параллель в его голове – его отметина агрессии, ее – невинная особенность.

Она подняла лицо, когда он осторожно (с непривычной для него осторожностью) усаживал ее на холодное сиденье пассажира своей черной внедорожника. Свет салонного плафона упал на нее. Слезы текли по щекам, оставляя чистые дорожки на запыленной коже, нос покраснел, ресницы слиплись. Но то, что поразило его, что буквально на мгновение остановило его движение, были ее глаза

Один глаз – темно-карий,как его собственные. Глубокий, как болото, полный сейчас бездонного страха и непонимания. Но другой... Другой был  зеленым. Не просто зеленым, а ястребиным, изумрудным, пронзительным. Как лист на солнце, как драгоценный камень в грязи. Этот контраст – земля и изумруд – был настолько неожиданным, настолько неестественно прекрасным на ее искаженном страхом лице, что он замер. Он видел многое. Но такое – никогда. Это было как обнаружить редкий цветок в помойке. Красота, которая не имела права здесь быть, среди его мира крови и грязи. Ее глаза смотрели на него с животным ужасом, но в этом разноцветном взгляде была какая-то первозданная чистота, которая резанула сильнее любого ножа. Он увидел в них отражение всего своего ужасающего мира – и свою собственную, искаженную жестокостью тень.

Именно в этот момент, глядя в ее разноцветные, залитые слезами глаза, он осознал ее хрупкость полностью. Не просто маленький рост или худобу. Это было глубже. Ее кости под тонкой тканью кофты казались такими тонкими, что он боялся сломать их одним неловким движением. Ее плечи дрожали, как у пойманной птицы. Вес ее в его руках был ничтожным – легче автомата Калашникова. Ее пальцы, вцепившиеся в его майку, были тонкими и холодными, как у мертвеца. Дыхание – поверхностное, прерывистое, сдавленное рыданиями. Казалось, сильный порыв ветра мог ее сломать. Ее страх был не просто эмоцией; он был физической субстанцией, вибрирующей в каждом мускуле, в каждой клеточке. Она была создана из стекла и страха, брошенного в стальной мир.

Родинка, как странно притягательная деталь; глаза, такие невероятные и полные чистого ужаса перед ним; и эта всепоглощающая, почти оскорбительная для его реальности хрупкость– нахлынуло на него волной. В нем не было жалости. Было что-то другое: недоумение.Как эта вещь вообще выжила? Как она попала в его переулок? Как она посмела крикнуть за него? И главное – что с ней делать теперь? Она не вписывалась ни в одну категорию. Не враг. Не трофей. Не игрушка. Она была аномалией. Ошибкой системы. И его взгляд, когда он наконец отвел его от ее глаз и резко захлопнул дверь пассажира, прежде чем обойти к водительскому месту, был тяжелым и непроницаемым. В нем бушевала не ярость, а холодная, аналитическая буря. Он забрал ее. Теперь она была его проблемой . И эта проблема была невероятно хрупкой, с родинкой на шее и разноцветными глазами, полными слез.