Империя руин

Лэйлин нравилась тьма по неведанной ей причине. Тьма забирала все намеки на эмоции — это не могло не привлекать фейри, которая всю свою сознательную жизнь так усердно стремилась к внутренней пустоте. Странные мысли закрадывались в голову Лэйлин под покровом ночи. Как только сумерки сгущались, Лэйлин начинала думать не только о себе, а и о мире в целом.

Иногда она так же думала и о лайтах: ей было их жаль, но лишь отчасти. Но невозможность им помочь буквально съедала изнутри, так что Лэйлин отгоняла все мысли о них. Лайты не были слабым народом, наоборот, их истребляли только из-за того, что они были опасны, хоть и никто из правителей континентов этого не признавал. Лэйлин знала не понаслышке о способе, который спасал многих от казни. Магия, как вода... как вино и... как горе: ее можно запечатать в предмет, в котором она будет храниться до подходящего времени. Если лайта запечатывала свою магию, то ни одно живое существо не могло отличить лайту от человека.

Лэйлин призирала тех лайт, которые отказывались от своего врождённого дара, хоть и на время. Она считала низким так легко отрекаться от своего наследия.

А еще больше ее занимало то, почему лайты не могли восстать. Если они на столько сильны, как о них говорят, то наверняка они без труда разрушат не один город и уж точно смогут выбить себе право на жизнь. Но лайты не делали этого — они ждали. Лэйлин часто приводила эту фразу себе в аргументацию своего непонимания. Они просто ждали... Но чего или кого Лэйлин даже не догадывалась.

Холод улиц крадет слова, вертящиеся на языке. Зубы случайных прохожих стучат, заставляя их быстрее тащиться к своим ночным убежищам. Лэйлин сидит на большой крыше высокого дома и наблюдает за ночными жителями Опина. Внизу Лэйлин замечает двух женщин, явно торгующих своим телом. Они одеты в длинные платья и странных форм шляпки. Лэйлин всегда презирала шлюх: не только за выбор своей профессии, но и за полное отсутствие самооценки. Ей подобные женщины всегда казались жалкими... Хотя, не Лэйлин их судить. Только не той, кто зарабатывает на жизнь убийствами.

Женщины стоят почти вплотную друг к другу и что-то выкрикивают, зазывая мужчин. У Лэйлин не поворачивается язык назвать таких мужчин джентльменами. В основном они были подлыми и грязными, хоть и не ей судить...

За всю свою жизнь Лэйлин совершила много ошибок, но ни об одной она по-настоящему не жалела. Возможно, совесть и жалость у нее вообще отсутствовали...

Лэйлин сидит на крыше и пытается вылезти из омута собственных мыслей. Внезапный шум где-то сзади заставляет Лэйлин насторожиться и потянуться к клинку за поясом. Стараясь просчитать возможные варианты того, как сможет атаковать, Лэйлин притаивается с ножом наготове.

— А ты вовсе не изменяешь своим привычкам, маленькая Лэйлин Сартайн.

Лэйлин выдыхает и осматривает силуэт юноши, медленно подходящего ближе к краю крыши.

— Дэвин? — Лэйлин не верит своим глазам.

— Собственной персоной, Сартайн.

Лэйлин сама не замечает, как подскакивает и подбегает к парню. Дэвин обнимает ее и смеется. От него пахнет потом и спиртным: наверняка Дэвин выпил перед встречей с Лэйлин.

— Но что ты тут делаешь? Почему ты не в Эльфириуме?

— Прошло три года и... достаточно времени, чтоб я смог снова вернуться к вам с Кэльйоном.

— Как я рада тебя видеть, — шепчет Лэйлин не веря своим глазам.

— Не ври, Сартайн, ты никогда не будешь рада видеть человека.

— А ты знаешь меня лучше, чем я думала, — хмыкает Лэйлин.

— Ты действительно изменилась с нашей последней встречи, так выросла, —осматривает Лэйлин Дэвин.

— Даже фэйри меняются со временем.

Осматривая Дэвина снова, Лэйлин садится на край крыши и достает одну сарту.

— А ты до сих пор куришь, — осуждающе говорит Дэвин.

— Все эти три года я ежедневно тренировалась с Кэльйоном; за такие слова ты и без руки остаться можешь.

Дэвин в примирительном жесте поднимает руки вверх и смеется. Атмосфера на удивление расслабляющая и мирная; этот диалог уж точно не выглядит как разговор двух опаснейших ассасинов на континенте.

Лэйлин была на два года младше Дэвина, поэтому и отставала от него по навыкам. Дэвин так же был учеником Кэльйона и всегда знал каково Лэйлин на тренировках. Иногда он баловал подругу сладостями, которые успевал стащить у продавщиц на ярмарке, иногда давал деньги на игрушки или маленькие детские приятности. Лэйлин всегда нравился Дэвин, и до его вынужденного отъезда в Эльфириум она считала его примером для подражания.

— Сколько? — спрашивает Дэйвин, как и несколько лет назад. Лэйлин сразу понимает, о чем он, и даже не задумывается над ответом.

— Тридцать шесть. — Лэйлин всегда держит точное число в голове.

— Ого, ты перегнала меня, у меня пока только двадцать девять.

Лэйлин гордо поднимает голову.

— Я же не напивалась в Эльфириуме так, что молва уже дошла до нашего континента, а тренировалась и работала.

Теперь уже презрительно смотрит Лэйлин, а Дэвин заливается смехом и облокачивается на влажную крышу. Лэйлин делает затяжку и облизывает сладковатые от сарты губы.

— Я скучал, Сартайн, за тобой и за работой.

— Заказов сейчас немного, но и для тебя что-то найдется.

Несколько мгновений и тишина становится на столько осязаемой, что начинает душить.

— Какой он, Эльфириум? — разрывает полотно тишины Лэйлин.

— Много таких, как ты, я видел даже лайт. В Эльфириуме на них почти не охотятся: фейри слишком дорожат своими долгими жизнями, чтоб подвергать себя опасности. Ты — явно исключение.

Лэйлин закатывается глаза и смахивает пепел с дотлевающей сарты.

— Странно, но мне иногда кажется, что именно люди стараются уничтожить лайт, и что фейри вообще ни при чем. А еще на континенте фейри будто время течет медленнее. Тут все куда-то постоянно спешат, а в Эльфириуме наоборот. У фейри больше времени — они могут позволить себе несколько часов, дней, лет потратить впустую. Люди же, наоборот, гоняться за каждым мгновением.

Лэйлин невольно задумывается о том, что она будет делать, когда все ее знакомые умрут. Они люди, а Лэйлин... фейри. Она будет жить долго... долго... слишком долго.

— Ты никогда не думала поплыть в Эльфириум? Там же, как-никак, твоя родина, — прерывает Дэвин мысли Лэйлин.

— Не уверенна, что моя родина именно в том чужом мире. Все что у меня есть — все находится на Ресторне, как бы ужасно это ни звучало...

Дэвин пожимает плечами и всматривается в даль города, очертания которого уже успел позабыть.

— Тебе там точно понравится; тебе следует хотя бы раз поплыть туда.

— Я в этом не сомневаюсь. — Лэйлин едва заметно улыбается, смотря в глубь города.

— Как Кэльйон? — с энтузиазмом спрашивает Дэвин.

— Ты его еще не видел?

— Нет, — покачал головой Дэвин, — я приплыл пару часов назад и решил отыскать тебя. Я хорошо тебя знаю, Сартайн: ты почти каждую ночь проводила на одной из пяти крыш в Опине. Видимо, привычкам ты не изменяешь.

— Ты действительно хорошо меня знаешь.

Лэйлин смотрит на Дэвина, стараясь поглотить своим взглядом все черты, которые успела позабыть за несколько лет.

Дэвин улыбается и тяжело выдыхает.

— Я обязательно отвезу тебя в Эльфириум. — Голос тихий, но уверенный, и Лэйлин не сомневается в серьёзности намерений Дэвина.

— Клянешься? — хмыкает Лэйлин.

— Энела мне свидетельница.

— Не боишься смерти? Богиня не церемонится с теми, кто так просто готов отдать свою жизнь.

Дэвин слегка наклоняет голову в сторону, будто стараясь что-то вспомнить.

— Я не боюсь смерти, ведь сам зачастую ее заменяю. Признайся, Сартайн, ты ведь тоже не боишься гнева Энелы. Ты, как и я, ни раз чувствовала ее внутри себя.

Глаза Лэйлин загораются, и она чувствует то, что всегда ощущает убивая, лишая жизни и обрывая нить, связывающую с реальностью.

Тьма словно насмехается над ее нетерпеливостью. Лэйлин всегда это ощущает, но ее тянет оборвать жизнь. Она не любит медлить; ею будто овладевают. И Лэйлин знает, что ударит метко, быстро и никогда не забудет последний взгляд убитого.

Тьма смеется и резкое опустошение внутри становиться тяжелым якорем, тянущим на дно. Это не море, это не страх, это не сожаление, — это частичка души, которую, нагло улыбаясь, забирает Богиня смерти — Энела. Оставляя Лэйлин на растерзание ее дочерям — Алае и Аралине, — тьма и свет борются за возможность завладеть ею, ее растерзанной душой и пропитанным жестокостью телом.

Лэйлин всегда чувствует это убивая: богини безжалостно завладевают ею.

И где-то в укрытии теней, накрывшись одеялом сожалений, сидит Бог тьмы. Он всегда смеется, и его смех эхом раздается в голове Лэйлин. Лорат смеется, наблюдая, как безжалостные богини терзают тело девушки, рожденной убивать. Он никогда их не останавливает — безжалостных богинь, рожденных от союза презрения и ненависти. Свет и тьма, дочери Богини смерти, рожденные вознести гармонию, никогда не остановятся. Они рожденные во грехе и поглощённые алчностью. А Бог теней смотрит и наблюдает за прекраснейшим представлением, устроенным Лэйлин.

Вдыхая морозный воздух, Лэйлин возвращается в реальность и сдувает непослушную челку с глаз.

— Я не боюсь смерти, но я никогда не брошу вызов Энеле, — фыркает Лэйлин, вспоминая ощущение терзания и разделяющейся души.

— Это мне в тебе и нравится, Сартайн: твоя детская наивность.

Лэйлин берет в губы новую сарту и мечтает о гармонии.

— Мы лишь игрушки для богов...

— Мы лишь игрушки для богов, — словно эхом повторяет Дэвин.

— Они забирают частичку души каждый раз, как приходят.

— Да, но зачем тебе душа, маленькая убийца? — Дэвин поправляет свои вьющиеся каштановые волосы.

— Она мне не нужна.

— Без нее ты не будешь чувствовать надежду, — заканчивает мысль Лэйлин Дэвин.

— Надежда — это слабость.

— Жестокая сука.

— Приму это как комплимент, — улыбается Лэйлин и выдыхает клубок ягодного дыма в пустоту улиц.

— Тебе не надо выспаться?

— Я не хочу спать. — Лэйлин вытирает покрасневшие глаза.

— Как хочешь.

— Ты домой?

— Домой, — отвечает Дэвин и морщится.

Слово дом стало для них лишь извращенной формой чего-то настоящего.