Нарушеные обещания

Итак, перед началом данной главы советую включить и хотя бы один раз послушать песню "Канцлер Ги - Романс Квентина Дорака", ибо глава писалась под неё от начала и до самого конца. Также ближе к концу это поможет понять кое-что. Так что советую прослушать. Просто вставлять текст песни я не считаю нужным. Это не только будет выглядеть некрасиво, но и испортит в какой-то мере темп, в котором вы будете читать. Собственно, из-за этого придётся перечитывать. Ладно, это слишком затянулось, так что приступим к главе.

______________________________

Девушка села около своей могилы, на которой лежал аккуратный букет подсолнечников, и тихо плакала. Она до сих пор не могла поверить.... Хотя, нет, это не совсем так. Мари уже поверила. Ведь Фёдор не стал бы ей лгать. На прямо заданный вопрос можно отвечать, а можно и не отвечать. Он сам так говорил. И Сакуноске верила - всегда верила.

— "Дура! — проклинала себя она. — Глупая, наивная дура!!!"

— Ода, — тихо позвала блондинка, зная, что дядя всегда где-то рядом с ней, — что мне делать, Ода?

Девушка прижала коленки к груди и оперлась на надгробие с аккуратной надписью "Marie O.", за неимением больше слёз, только еле слышно всхлипывала.

Глаза начали слипаться от усталости и всех навалившихся на неё проблем. Кажется, это называется моральным истощением, но Мари не совсем в этом уверена. Она уже ни в чём не может быть уверена на все сто... Разве, что в Осаму.

Где-то на другом конце города в здании правительства на одном из секретных собраний раздался звонок. Парень, коему принадлежал трезвонивший телефон, извинился и вышел за дверь.

— Да, Дос-кун! — произнёс он, прислонив телефон к уху.

— Нужно повременить с планом... Всё изменилось. — хмуро произнёс брюнет и горестно вздохнул. — Возвращайся в Петербург. Я свяжусь с тобой позже. Только перед отъездом сделай для меня кое-что.

Парень и сам понимает, что его поймают. А тюрьма, как раз, идеальное место, чтобы подумать. Там тихо и спокойно. К тому же — никто не трогает. А пока он не придумает, как можно оставить в живых лишь Мари, действовать не начнёт.

Тишину кладбища разорвал какой-то рингтон в котором отчётливо можно было разобрать лишь несколько слов: "карлик" и "мы идём на рейв". В данной ситуации это было совершенно лишним и, можно сказать, неприемлемым. Но блондинка с силой ударила себя по щеке и ответила на звонок.

Не успела она и слова сказать, как изо рта вырвался тихий судорожный вздох. Грозное рычание Накахары слышалось из динамика слишком тихо, чтобы передать все эмоции, но блондинка, будто сквозь толщу воды, слышала его и хотела бы ответить. Но не могла.

— Ничего личного, птичка. — произнёс блондин в костюме, похожим на клоунский, и с косой, свисающей с плеча на грудь. — Поспи чуток.

Лишь букет и телефон лежали на сырой могиле, где под землёй была зарыта в уже старой чёрной бархатной коробке, обёрнутой широкой атласной лентой абсурдно-жёлтого цвета, горстка вещей с фотографией улыбающейся Мари на дне.

Спустя две секунды напряжённого молчания раздался наглый голос Чуи, что сел на корточки (в лучших традициях русских гопников) перед толпой экспертов.

Иллюзия развеялась, и Джуничиро победно ухмыльнулся. Он чувствовал не то, чтобы превосходство над противником, понимая, что его не только не убьют, но и серьёзно ранить не позволят, или приятный осадок от смеси злости и удивления на лицах врагов.

— Ты знаешь, что жертвуешь собой для спасения остальных? — фыркнул Рюноске, не понимая, что им движет: неприятное ощущение мерзкой настольгии по тем временам, когда он по одному лишь приказу наставника поступил бы абсолютно также, или осознание глупости этого парня (это агенство сейчас всерьёз мешало мафии, а потому они уже заранее трупы).

— Я не собираюсь умирать ни здесь, ни сейчас. — хмыкнул Танидзаки. — Остальные увели директора через дыру, пробитую Кенджи в стене... А я здесь для того, чтобы передать сообщение от Ранпо.

Накахара сухо тцыкнул и поднялся на ноги, теряя весь свой устрашающий вид. А Акутагава зло фыркнул, не желая слушать этого придурка.

— Говори. — неожиданно холодным тоном, будто дышит льдом, спросил Хироцу.

Звучная и заученная до скрипа зубов песня, сыгранная на виолончели, заставила Одинцову раскрыть глаза. Она тихо измученно простонала от боли в голове и глазах от яркого света.

Мелодия немного успокаивала, приводила в порядок мысли, а когда в голове снова и снова проносились строчки песни, они путались с эмоциями, чувствами и инстинктами лишь сильнее.

Никто не смел перебивать игру Фёдора. Он плавно скользил смычком по струнам и бегал длинными пальцами по грифу, заставляя звук дрожать. Если посмотреть на парня сейчас, можно заметить, как он с грустной и виноватой усмешкой глядит на подругу, ожидая её реакции. Она лишь хмурила брови, не желая принимать очевидные извинения от Достоевского. Другой же брюнет в комнате не понимал ничего - лишь чувство того, что он здесь, явно, лишний, не давало покоя.

— Всё, что сказать я не посмел, увидите между строк. — тихо сказал он, останавливая игру.

Любому было понятно, что слова адресованы именно блондинке, что на это лишь презрительно хмыкнула. Взгляд её ясно дал понять, что прощение таким образом он не заслужит.

— Ты похитил меня, чтобы я слушала твою игру на виолончели? — фыркнула она, когда парень снова принялся играть уже другую мелодию.

— Раньше тебе это нравилось. — улыбнулся Достоевский.

— В том-то и дело — раньше. Ты уже не вернёшь сказанного, как и моего доверия. Не стоит усложнять жизнь себе и другим. — сухо бросила она и показательно отвернулась. — Зря я ещё тогда не послушала Осаму.

— Как же забавно наблюдать за тем, как в одночасье самый близкий человек забывает обо всём хорошем в тебе, стоило лишь раз неправильно истолковать чужие слова. — сказал парень и темп немного замедлился, впуская в мелодию басовые ноты, что отдавали печалью. — Но познать это на собственной шкуре... — еле слышно.

Мари вдруг задумалась. Действительно, сколько хорошего, и сколько плохого он ей сделал. С ним было немного сложно дружить, всилу непростого характера, но... Это делало его особенным, не таким, как все. Но они были друзьями - крепкими друзьями. И ведь Фёдор даже слова плохого в неё бросить не смел.

— Плевать. — встряхнув головой, девушка гневно воззрились на друга и спалила верёвку к чертям, вставая со стула. — Ты меня использовал!

— Сначала хотел, но не использовал... Я просто не мог использовать своего единственного друга. — продолжая играть, говорил Фёдор.

Тонкая рука замерла у самой ручки. Брови нервно дёрнулись и скривились, а из горла так и рвались всхлипы. Парню, определённо, не стоило ковырять свежую рану.

— Ты специально... Специально, да? — спросила она тихо-тихо, опустив голову. — Знаешь, насколько ужасно чувство предательства? А когда тебя предаёт один из лучших друзей — тот, кому ты без раздумий доверил бы даже свою жизнь?

Выставить себя бесчеловечной тварью в глазах Марии — было единственной целью, с которой он привёл её сюда. Пусть она думает, что Достоевский не может чувствовать, пусть думает, что он паскуда и тварь. Пусть. Он чувствует себя именно таким сейчас, медленно, еле касаясь, проводя ногтями по краю ещё кровоточащей раны, царапая и очерчивая её. Но так будет проще... Проще для него и для блондинки. Пускай она его ненавидит... Так ей будет легче посадить его за решётку, будет проще смотреть в его глаза уже без отчаянных попыток найти в нём хотя бы малую часть от того, кем он был ранее, без судорожного блеска в глазах и желания заплакать... Потому что не нашла.

И сейчас она смотрела на него именно так. Упустив лишь одну важную деталь в этом плане Демона — она нашла в его глазах горечь и печаль.

— Я не стану тебе помогать... — снова отвернувшись, девушка мёртвой хваткой вцепилась в ручку, которая под таким напором жалобно скрипнула.

— Я и не ждал помощи, не от тебя. — немного облегчённо (подруга всё же повелась на его показную бесчувственность) ответил парень.

— Сперва послушай, потом делай выводы — это то, что ты сам пытался вбить мне в голову не один раз. — тцыкнула Одинцова, на что рядом стоящий призрак дяди лишь одобрительно хмыкнул. — Я не стану тебе помогать... Но и осуждать не буду. Не мне тебя судить... — она прервалась, чтобы утереть почти высохшие и уже начавшие неприятно стягивать кожу слёзы, и продолжила. — Ты ведь верующий, да? Считай, что это дело осудит лишь Бог.

— Налево. Иди по коридору, никуда не сворачивая. Последняя дверь справа. Скажи Гончарову, чтобы вывел из подвала. — продолжая сидеть на своём месте, ответил Достоевский. — Держать тебя не смею.

Молча она вышла из помещения и зажмурилась. Здесь было непривычно темно и сыро. Где-то на стыке стены и потолка блеснула сиреневым серебрянная ниточка паутины.

— Ненавижу семейные драмы. — хмыкнул террорист.

— Это не драма и уж тем более — не семейная. Это жизнь.

Мелко дрожа от страха перед насекомыми, она шла по указанной другом дороге. Где-то с труб капал вода, поднимая в груди чувство тревоги. Возникало ощущение, будто она — героиня культового фильма ужасов, которая зашла в подвал, пытаясь спрятаться от маньяка и серийного убийцы.

Осторожные шаги, как и стук падающих и разбивающихся о пол капель воды эхом отдавался в тёмном коридоре с обшарпанными стенами.

Девушка и сама понять не успела, как в этой нагнетающей атмосфере дошла до вполне приемлемого коридора, где стены были совершенно белыми, а по ним были расставлены двери из красного дерева. В самом конце она посмотрела на переднюю дверь, левую и правую. Из последней доносился сладкий аромат свежезаваренного чая с ромашкой, который успокаивал и ослаблял бдительность.

Аккуратный стук в дверь, — и напротив неё уже стоит парень с длинными белоснежными волосами, обмотанными шапочкой бинтов, и широкой, почти безумной улыбкой.

— Одинцова? — спросил он, чуть расширив свои глаза. — Не ожидал тебя увидеть.

— Мы знакомы? — непонимающе спросила она, склонив голову набок.

— Ваня Гончаров из параллели. — напомнил он.

— Погоди, стоп. — шокированно девушка выставила руки, прося его остановиться, хотя Иван и не собирался продолжать. — Тот самый? Из "В", которого нашему классу всегда в пример ставили? — она часто моргала, затем уставилась на него и протёрла глаза. — Капец, ты изменился!

— А ты что здесь делаешь? — Гончаров мягко улыбнулся и пригласил гостью в свою комнату на чашечку чая.

— Хозяин не говорил о том, что кто-то должен прийти.

— Хозяин... Это Федька чтоль? — Сакуноске прыснула в кулак со смеху. — Он сказал, чтобы я зашла в эту комнату, и ты проводил меня до выхода. Но, думаю, на чашечку чая задержаться я могу.

________________________________

Вот, собственно, и всё. Думаю, те, кто послушал песню, поняли, к чему вся эта игра на виолончели. А ещё хотела бы сказать, что Канцлер Ги - один из моих любимых исполнителей. Так что неудивительно, почему именно её песнями я вдохновляюсь.

Как всегда, целую всех и обнимаю.

Ваша Вельзи✨🌈💙💜💙🌈✨