Зеркала-озёра

Мелкая дрожь в руках застает ее в стенах больницы, и Алёна судорожно трет пальцы, разминает их, но руки все равно продолжают трястись. Она не помнит, было ли нечто подобное в прошлом, но сейчас тремор настолько явный, что игнорировать его просто не получается.

Марту, конечно же, не пустили.

Было бы глупо надеяться, что Марта будет с ней и в коридоре, и даже сможет зайти вместе с ней к отцу, но Алёне казалось это нечто самим собой разумеющимся. Теперь, ступая по коридорам, она ловит себя на мысли, что разрыдается еще до того, как увидит отца.

На старой коричневой банкетке напротив палат сидит сосредоточенная Яна, и Алёна замирает от неожиданности. Почему-то увидеть здесь двоюродную сестру кажется не просто странным, а чем-то из ряда вон. Впрочем, Яна замечает ее приближение и здоровается первой, коротко махнув рукой.

— Не думала, что ты приедешь, — говорит Алёна, и к ее большому удивлению Яна поднимается на ноги и заключает ее в объятия.

— Да, я тоже не думала.

Нервы напряжены до предела, и хоть Алёна и цепляется за двоюродную сестру, но слез нет. Яна держит ее в объятиях долго, не торопится отпускать. И этот момент единения стоит очень многого, пускай у Алёны и нет правильный слов, чтобы сложить их в полноценную благодарность.

— Мама не может приехать, поэтому я здесь вместо нее, — поясняет Яна. — Хочет знать все малейшие подробности и даже попросила сфотографировать его, представляешь?

Алёна грустно усмехается ей в плечо и только потом выпускает из объятий.

— Еще пока не впускают? — спрашивает она и смотрит в сторону палат.

Яна пожимает плечами и опускается обратно на банкетку.

— Ты — дочь, так что тебя точно пустят. Если надо, могу начать качать права и устроить скандал.

Они толком ничего друг о друге не знают, но сейчас, когда отец находится в больнице, Алёна вдруг понимает, что пускай часть ее семьи и не хочет иметь с ведьмовством ничего общего, это еще не значит, что ее бросят одну. Осознание дается с трудом и никак не укладывается в голове. Она опять разминает пальцы, пытаясь унять дрожь в руках, и никак не решается подойти к дверям.

Ей казалось, что она ворвется в палату. Растолкает врачей, медсестер. Кинется к отцу на грудь и будет рыдать, но сейчас ей настолько страшно, что она и шага сделать не может. Мысленно Алёна винит себя в трусости; она ведь так хотела, чтобы родители вернулись. Она так верила, а теперь боится всего-навсего зайти в палату и увидеть его.

Приходится сжать руки в кулаки и набрать побольше воздуха в грудь. Она совсем не готова к этой встрече, но откладывать и ждать некогда.

Алёна открывает дверь в палату, неловко заглядывает, а затем решается зайти и тихо прикрыть за собой дверь. Врача нет, да и было бы странно застать его в такое время. Зато есть единственная занятая кровать и еще одна свободная. Ей бы хотелось не узнать его, но правда в том, что отца Алёна узнает моментально.

Измученного, несколько похудевшего, с темными кругами под глазами, но узнает. Она стоит в изножье кровати и словно чего-то ждет, а затем он устало открывает глаза, и Алёна понятия не имеет, откуда берутся слезы.

— Оленёнок... — тихо и слабо произносит отец.

Лишь теперь Алёна отмирает. Утирает слезы тыльной стороной ладони и подходит ближе, не зная, куда деть руки, ноги, всю себя.

— Привет, пап, — говорит она так же тихо, сама не зная почему.

Сесть на край кровати страшно, а другая койка стоит слишком далеко. Отец протягивает к ней руку, скорее одни лишь пальцы слегка приподнимаются над кроватью, и Алёна поспешно берет его ладонь к свою. Пальцы у него холодные.

Марта толком ничего не сказала: ни где нашли, ни кто нашел. Упомянула, что с этим как-то связаны выученные ведьмы, но, судя по интонациям, благодарна им она не была. Кажется, из-за них отца и нашли в таком состоянии. Нужно будет расспросить тетю, выяснить, кто именно его нашел и поговорить с той ведьмой или ведьмаром. Потому что спрашивать нечто такое у отца кажется сейчас бесчеловечным.

Слезы текут по щекам, Алёна старается их сдерживать, но все напрасно.

— Ну-ну, тише, — подает голос отец. — Живой. Не отделаешься от меня.

Она едва не бьется коленями об пол, когда порывисто наклоняется, чтобы обнять его. Лишь запоздало ловит себя на мысли, что даже не уточнила ни у кого, можно ли ему волноваться. Но отец не сопротивляется, укладывает подбородок ей на плечо и с трудом, но все же поднимает руку, чтобы коснуться ее спины.

— Не плачь, оленёнок. Все у нас будет хорошо.

— Будет, — эхом повторяет она.

Главное, чтобы сейчас он не спросил про маму, думает Алёна. Потому что заготовленного вранья у нее нет, а правда может его ранить. Но больше они толком и не говорят. Отец пытается ей улыбнуться, но выходит откровенно плохо. Алёна не находит в себе сил о чем-то рассказывать, потому осторожно присаживается на самый край кровати и держит его за руку.

Вот бы это не был сон.

Вот бы и правда папа вернулся домой.

Он засыпает не сразу, но Алёна старается держаться и после того, как он прикрывает глаза. Дома можно будет прорыдаться, если слезы, конечно, вообще будут. Но ее хотя бы больше не потряхивает, а дыхание у отца стабильное. Она зачем-то прислушивается и считает его вдохи и выдохи. Ей бы собраться, поговорить с врачом и узнать подробности отцовского самочувствия, но в голове такая каша, что она остается сидеть до тех пор, пока дежурная медсестра не выгоняет ее из палаты.

Яна, к удивлению, все еще сидит в коридоре.

— Ну как он? — спрашивает двоюродная сестра и поднимается ей навстречу.

— Слаб. Голос как будто не его, он еще и похудел. Не сильно, но так... не знаю, щеки впали, круги под глазами.

— Как будто постарел?

Такое сравнение Алёне не нравится, но она кивает, понимая, что ничто другое не описывает состояние отца лучше.

— Он не сказал, что случилось? Или, может, где был?

— Я не спрашивала, — признается Алёна. — Подумала, что сейчас не самый подходящий момент.

Яна как-то неловко прячет ладони в задние карманы джинсов и тяжело выдыхает:

— Это да, момент и правда хреновый. Пожалуй, попробую к нему попасть завтра. Или в другой день.

— Почему... — Алёна прочищает горло и все же задает мучающий ее вопрос с момента, как она заметила сестру в коридоре. — Почему ты приехала из другого города? Мне казалось, ты с нами и знаться не хочешь. Особенно из-за всей историей с... ну ты знаешь.

Яна кивает и указывает раскрытой ладонью в сторону выхода.

— Давай возьмем кофе, разговор вряд ли получится быстрым.

— Вряд ли здесь есть нормальная кофейня.

— Ну тогда в автомате на первом этаже. Хочешь, тебе могу газировки какой-нибудь купить?

Она произносит это так, словно Алёне лет восемь или десять, и слова вызывают невольную улыбку. Можно было бы сказать, что время упущено, что близкими подругами им не стать, как и хоть сколько-нибудь значащими друг для друга родственницами, но Алёна не отказывается.

Они спускаются по обшарпанной лестнице на первый этаж, у старого кофейного аппарата нет очереди, только уставший ординатор забирает небольшой коричневый стаканчик с исходящим от него паром, и Яна почти сразу жмет на кнопку, даже не выбирая, какой конкретно хочет кофе.

— Все равно здесь все — одна бадяга, — хмыкает она.

Алёна не спорит. И не успевает она сориентироваться, как Яна нажимает на кнопки соседнего автомата, запихивает стольник, и жестяная банка газировки громко падает вниз.

— Тебе, — поясняет Яна, кивнув в сторону автомата с банками и бутылками.

— Спасибо, но я могла и сама заплатить. Это совсем не обязательно было.

— Забей, — звучит устало в ответ.

Яна матерится себе под нос, вытаскивая хлипкий стаканчик из цепкой хватки автомата. Алёна тем временем достает банку газировки — апельсиновая никогда не была ее любимой — и осматривается в поисках свободной банкетки.

Народу в больнице достаточно, но не так, чтобы совсем уж не протолкнуться. Все заняты своими делами: медперсонал то заходит в лифт, то направляет в сторону лестницы, посетители переговариваются друг с другом, здесь же люди в тапочках, наверное, пациенты из терапии или кардиологии, у которых перерыв между процедурами.

Едва одна из вечно занятых коричневых банкеток освобождается, как Алёна быстрым шагом направляется к ней, чтобы успеть занять место. Яна прихлебывает обжигающий кофе и слегка морщит нос — то ли от вкуса, то ли от раздражения упрямым автоматом, не желавшим отдавать ей стаканчик.

— Мама почти не ходит, — тяжело вздыхает Яна, а потом продолжает как по маслу: — Я бы хотела соврать, что это после того, как дядя пропал, но какое-то время она еще крепилась. Сердце, конечно, шалит. Да у нее что только не шалит на самом деле. Раньше на коляске еще как-то по квартире сама справлялась, а я или Зинка ее выкатывали гулять. А как Зинка умерла, мама даже пытаться сесть в коляску отказывается.

Заметив озадаченное выражение лица Алёны, Яна делает шумный глоток и поясняет:

— Зинка — это мамкина пассия. Ну вроде как уже бывшая. Мне было лет пятнадцать, когда я поняла, что часто приходящая к нам мамина подружка ей совсем не подружка.

— И как ты это восприняла? — осторожно спрашивает Алена, сжимая банку газировки в руках чуть крепче. Впрочем, та так и остается неоткрытой.

Яна пожимает плечами.

— Сначала злилась, что мне врали. Потом злилась, что считали меня тупой или недалекой, чтобы рассказать мне правду. Потом долго злилась, что заботилась о матери, когда Зинка давно уже могла к нам переехать и делать это сама, а не взваливать все на меня. Сложные у нас с ней были отношения, короче.

Кофе в стаканчике заканчивается, Яна замолкает, а Алёна не решается задать вопрос или как-то иначе поторопить ее. Кажется, островок доверия между ними такой небольшой, что от любого неосторожного шага развалится, и пойдет ко дну.

— Только потом я поняла, что у Зинки есть муж, и бросать его ради инвалидки она не собирается, — Яна смеется, но смех получается злым и задушенным. — Мама постоянно меня одергивала и просила не скандалить. А у меня все это вот здесь уже было, — говорит она и прикладывает ладонь к горлу. — У меня, считай, вся жизнь через жопу, а эта — никакой ответственности, только жопой вертеть может. Захочет — сегодня придет, не захочет — не придет. А полгода назад у нее нашли рак. Мама сразу начала сдавать, как узнала. Так этой козе и надо, конечно. Но мама... маму мне всегда было жалко больше, чем хотелось какую-нибудь гадость Зинке сделать.

Алёна перехватывает взгляд Яны и протягивает руку, чтобы взять ее ладонь в свою. Немая поддержка, для которой не находится правильных слов. Яна выдыхает так тяжело, что годы ухода за матерью слышны в ее дыхании.

— Сгорела за два месяца. Мама тогда в туалет начала под себя ходить. Я даже думала, что и она следом помрет, но нет, вроде держится. А когда узнала, что дядю нашли, то так подорвалась с кровати, что почти упала. Была готова ехать сюда, но я ее не пустила. Сказала, что сама приеду и все ей в подробностях расскажу.

— А как она там... ну, знаешь, одна?

— Да нормально, — хмыкает Яна и отворачивается. Сминает стаканчик о собственное бедро. — За ней Виталик присматривает. Это знакомый с работы. У него дед лежачий был, так что он во всяком таком разбирается.

— Я попрошу папу позвонить ей. Ну, как только ему станет лучше, и он сможет разговаривать по телефону хотя бы минут десять, не уставая.

Яна кивает, но выглядит явно отрешенной. Алёна выпускает ее ладонь, заправляет волосы за уши и тихо уточняет:

— Мне казалось, вы... недолюбливаете папу. За сама знаешь что...

В ответ Яна пожимает плечами и поворачивается обратно к Алёне.

— Мама не любит говорить об этом, а мне было как-то не до того, чтобы вникать в подробности, знаешь. Но в трудные времена нужна поддержка. Так что ты главное в себе не замыкайся и позволяй другим тебе помогать, Алён.

— Как ты Виталику?

Легкая улыбка едва-едва трогает губы Яны, и она кивает:

— Как я Виталику.

Газировку Алёна так и не открывает. Впрочем, никто из них не придает этому особого значения. Яна трет уставшие глаза, и они еще недолго сидят в переполненном холле, а потом Алёна вдруг вспоминает и поднимается на ноги.

— Я еще хотела с лечащим врачом поговорить.

— Удачи, — кидает в ответ Яна. И несмотря на круги под глазами и тяжелый взгляд, она и правда вкладывает в одно слово всю свою искренность.

— Мы же еще увидимся?

— Куда ж я денусь, — беззлобно усмехается Яна.

Из нее, пожалуй, получилась бы потрясающая ведьма, думает Алёна, оглядываясь у лифта на двоюродную сестру. В голове не укладывается, сколько нужно силы воли и упрямства, чтобы принести большую часть жизни в жертву. Она бы вряд ли справилась.

А если папа так и не встанет с больничной койки?

Парализующая мысль сама проникает в голову, и Алёна нервно жмет на кнопку вызова лифта еще два-три раза, как будто может таким образом поторопить его. Двери не распахиваются быстрее, а ей хочется обхватить себя руками и заплакать от количества эмоций, навалившихся на день.

Отец обещал, что все будет хорошо.

Отец сказал, что у них все будет хорошо.

Алёна мысленно повторяет это, заходя в наконец приехавший лифт. Сейчас она найдет врача, поговорит с ним и сможет себя успокоить. Даже если отца ждет длительная реабилитация, никто даже не намекал на то, что ему может понадобиться коляска. Это всего лишь тревожные мысли, слишком назойливо звучащие в голове. Для них нет ни одной причины.

Как там Марта сказала?

Его нашли выученные ведьмы. Ей нужны имена этих ведьм. Ей нужно встретиться с ними и узнать малейшие подробности о том, как это случилось.

Руки снова начинают ходить ходуном, когда Алёна выходит на нужном этаже. Простые вдохи-выдохи не особо помогают, и времени на то, чтобы успокоиться, у нее тоже нет. Поэтому она направляется в сторону ординаторской и старается хоть как-то собраться с мыслями.

Она просто поговорит с лечащим врачом папы. Узнает о его состоянии. Понятно, конечно, что в приемном покое никто правду говорить не стал, но настоящие причины его исчезновения сейчас не имеют принципиального значения.

А потом она все выяснит.

Алёна сбрасывает звонок от Марты — третий, судя по оповещению телефона, — и ставит авиарежим, чтобы даже на беззвучном ее никто не беспокоил. Набирает побольше воздуха в легкие, сжимает руку в кулак и решительно дважды стучит в ординаторскую.

С той стороны двери никто не отвечает.