Глава 8
— Суд выслушал ваше прошение, — сказал Трейвендес, ни секунды не думая, — и он отклоняет его. Кайра Рисари, принимая во внимание вашу исключительную опасность для города, вы исторгаетесь из нашего общества и больше не являетесь его полноправным членом. После заката вы будете удалены за стены. Ваши так называемые изобретения и записи о них будут уничтожены в огне в вашем присутствии. Немедленно!
Харуун медленно выдохнул. Что же, Кайра была виновата сама. Вместо того, чтобы смиренно признать вину и отправиться на перевоспитание к Матушке, она наговорила такого, что в глазах горожан окончательно превратилась в чудовище. Ещё и пыталась совратить детей с их пути. Вот этого ей точно никто бы не простил — если бы из-за неё дети ударились в ересь.
Зачем Харуун искренне пытался вступиться за Кайру? Он не знал, но ему было по-настоящему жаль её, обезумевшую и отчаявшуюся. Видимо, Трейвендесу было тоже её жаль. Иначе как объяснить, что он оставил её в городе до темноты? Вместо того, чтобы в ужасе метаться по лесу при свете дня, она найдёт ещё более быструю смерть в зубах хищников, которые бодрствуют по ночам и в поисках пищи подходят к самым воротам.
Толпа раздалась, освобождая место для костра. Кто-то побежал за сеном и дровами. Тем временем Лиам схватил Кайру, по-прежнему удерживая её за верёвку, растягивающую ей губы, и заставил подняться. Ничего не требовалось объявлять, все и так знали, что делать.
— Я отрекаюсь от тебя! — первым сказал Мелле. Он стоял ближе всех. Затем к Кайре подошла Алексис.
— Я отрекаюсь от тебя! — повторила она. Вслед за ней потянулись остальные. Кайра бешено вращала глазами, что-то мычала и то и дело дёргала связанными руками.
— Пойдём, — сказал Харуун Леа, и она поднялась, как будто не понимая, куда её зовут, оцепеневшая, с остановившимся взглядом.
Харуун подождал своей очереди и остановился перед Кайрой. Её лицо было искажено злостью, но глаза смотрели с тоской. Из растянутого верёвкой рта текли слюни.
— Как ты могла? — тихо спросил Харуун. И громко добавил: — Я отрекаюсь от тебя!
Разожгли костёр. Леа встала рядом с Харууном, чтобы тоже смотреть. Он понял, что не помнит, произнесла ли Леа слова отречения вместе с остальными, но сейчас это было неважно. Огонь охватил сначала приспособление для поднятия грузов. Когда оно разгорелось как следует, Алексис опустила в костер приспособление для запуска стрел. Последними в огонь полетели разрозненные листы — записи Кайры, её расчёты и рисунки. Спохватившись, принесли и цветные рубашки.
Харуун думал, что преступница будет кричать и извиваться во время уничтожения её вещей, но Кайра стояла неподвижно и не отрывала взгляда от огня.
Когда дерево прогорело настолько, что изобретения потеряли возможность быть использованными, Кайру тихо увели стражники. Должно быть, до вечера её запрут в башне.
Зрелище закончилось. Некоторые ещё смотрели, как догорают вещи Кайры, но это было менее интересно. Леа отвечала толпящимся вокруг неё жителям, когда будет разделено имущество осуждённой и положена ли стражникам награда, и то и дело забывала слова. Синие сережки в её ушах мелко тряслись.
Харуун вышел из толпы и какое-то время бродил по городу туда-сюда, гадая, внесли ли слова Кайры сомнения в души горожан. Но как было это понять? Навстречу ему попались Алексис и Летти, обе с копьями на плече, как и положено стражникам на службе. Они как будто патрулировали улицу, но при том ни на кого не смотрели и только изредка мрачно переглядывались.
Ещё ничего не улеглось. Кто смог и успел, тот пообедал, кто оторвался от работы, тот пытался к ней вернуться, но в городе царило возбуждение, а голоса звучали громче обычного.
Проголодавшийся Харуун пошёл к дому мясника. Во дворе кипел котёл, супом распоряжался новоиспечённый ученик, Аслан. Он разливал его для желающих и отмечал в специальной тетради, кто сколько взял. От него так и несло гордостью за себя и за отца.
Харуун взял себе миску супа и, присев на какой-то ящик, съел его, не поняв даже, какое в нём было мясо — куриное, свиное или крысиное. Суд вымотал его; злобное лицо Кайры так и стояло перед глазами. Впервые за всё время своего правления Харуун почувствовал, как несуществующий трон скрипит под ним, грозя рухнуть. Королей не выбирают, но что если... Эти мысли пугали его. Он был одним из горожан, он не задирал нос и не чурался работы, но почему у него такое чувство, что всё рушится, разъезжается в стороны, как плохо сколоченные леса, с каких год назад свалился Ами Уэст?
Что может быть плохого? Горожане поскандалят и займутся своими делами, Кайру сожрут в лесу этой ночью, и всё устаканится. Потом будет осень, День обмена вещей, потом зима, к которой нужно готовиться как следует... Кто будет устраивать бунт зимой? Кто зимой уйдёт из города, если только не выгонят?
Почему у короля есть только совещательный голос? Кто на самом деле правит городом? Кто направляет чужие мысли? Нет, убери Трейвендеса — всё останется по-прежнему, потому что закон есть закон. Убери Джанин — и ничего не изменится, на её место станет Ватракс, а там и Мелле дорастёт до заместителя, чтобы потом самому стать начальником стражи. А закон останется законом.
Голова шла кругом. Харуун знал, что в старое время королей свергали, но маленькие люди не безумцы, кто будет свергать лидера? Ведь король должен быть, это, чтобы ему провалиться, закон!
Он вымыл миску в специально предназначавшемся для этого ведре и вернул её хозяину.
Куда пойти сейчас? Делать уже ничего не хочется, все планы порушены... Мимо него по улице промчалась Викки, которая с уверенностью куда-то спешила. Он задела Харууна плечом, но даже не обернулась. Белая коса так и плясала у неё за спиной. Король осмотрелся и последовал в ту же сторону, что и девочка.
Викки спряталась у дома Маргериты Вульф, и её макушка едва виднелась за обвивавшим забор диким виноградом. Харуун подошёл поближе и притворился, что рассматривает треугольные листочки.
— Что тебе? — тихо спросил он.
— Джанин просит прийти, — прошептала Викки. — Не сейчас, ближе к вечеру, часу в девятом.
— Понял.
Девчонка шмыгнула носом.
— На новоселье к Шуше пойдёшь? — спросила она.
— А уже пора?
— Пора. Она вот-вот переедет. Пошли вместе?
— Только домой забегу.
В первый раз за день Харуун взбежал по лестнице, отворил дверь дома и заметался по комнате. Что же подарить девочке, которая так ему помогла сегодня? Он осмотрел чайник — нет, не подойдет, самому пригодится. Рванул ящик стола. Точно!
И Харуун сбежал вниз, прижимаяк груди стопку бумаги.