Тени Лондона

Ирэн оказалась права, когда предупреждала, что слово Стива и пенса не стоит. Гилберт продал его, как только появилась подходящая возможность, как только полиция предложила достойную сумму.

В недавнем прошлом цирковая звезда снова вернулась в трущобы, надеясь, что старые стены уберегут от заключения.

Кеннет не желал заявляться в родительский дом, потому что ничего хорошего из этого бы не вышло. Мать не связывалась с ним, с тех самых пор, как он оказался в цирке. Ни одной весточки, ни одного звонка, чтобы узнать о судьбе сына. Будто любовь иссякла вместе с деньгами, которые он больше не мог высылать, потому что завязал с запрещенными веществами.

Возможно, и заявляться было некуда: вдруг их дом превратился в свалку, потому что отец с матерью окончательно спились.

Как бы то ни было, Кеннет не желал вновь окунаться в грязь, из которой только недавно выполз. Добродетельный огонь в нем, не подпитываемый ничем, кроме внутреннего временного успокоения, погас. Ни одна заработанная им сумма не могла заставить родителей отказаться от закостенелого уклада жизни. Он больше не желал тащить это на собственных плечах.

Девять лет Кеннет провел в компании автомехаников, таких же тихих ребят, которые подобрали юнца на улицах Тракс-роуд, в индустриальной часть Ньюхэма.

Им не хватало рабочих рук, а мальчишка, бесцельно бредущий меж рядов гаражей, похоже, показался подходящей кандидатурой.

Четверо парней, все лет двадцати-пяти работали под эгидой старого усатого шотландца, его звали Дональдом. Сам он обычно только наблюдал за процессом, как быстро заметил Кеннет.

Дональд, волосы которого уже полностью поседели даже на усах, будто и не заметил пополнения в рядах работников. Появление мальчишки не отвлекло его от курения трубки и не вывело из состояния полудремы. Или он и вовсе не дремал, из-за густых бровей глаза старика можно было разглядеть лишь в редких случаях.

Бизнес старого шотландца был прост, как дважды два: Дональд скупал за наличные «хлам», разбитые, но не совсем безнадежные машины, а потом его парни чинили их с помощью запчастей со свалок или контрафактных деталей. Отремонтированные машины толкали по цене ниже рыночной, но официально, с оформлением документов, пускай и с сомнительной историей.

Так Дональд мог обзавестись развалюхой за пятьсот фунтов, вложить в детали три сотни, а выручить от полутора тысяч.

Как новичку, Кеннету полагалась меньшая доля, ему платить десять процентов от всего пирога, в то время как сам Дональд забирал тридцатку. В любом случае, метателя ножей в отставке все устраивало: у него появились деньги, новые знакомства и, самое главное, неприметная жизнь среди безлюдных, заброшенных промзон Ньюхэма.

Вскоре Кеннет смог позволить себе скромную квартирку, расположенную неподалеку от гаражного ангара, которую тоже снимал за наличку.

Но одним днем все изменилось. В их пропитанный запахом машинного масла, бетона и ржавого металла район заявились «чужаки». Люди, далекие от рабочего класса настолько, что у Кеннета даже сбилось дыхание. Такие дорогие костюмы он видел только на витринах бутиков, в которых никогда не бывает очередей.

Парни-механики как раз вышли покурить за гараж, когда подъехал черный «Бентли». Внутри остались только Дональд и Кеннет, который, стоило только завидеть макушку нежданного гостя, спрятался за очередной развалюхой, которую они возвращали с того света. Тогда же Кеннет пожалел, что слышал куда хуже, чем видел. Он пытался подслушать, а потом и подглядеть за тем, что шотландец обсуждал с высоким крепким и лысоватым на макушке мужчиной, но едва ли успешно.

Незнакомец больше напоминал посредника, нежели заказчика или клиента. Он передал Дональду визитку и уехал, как раз когда парни-механики вернулись с перекура.

Дональд ни за что не воспользовался бы той визиткой, потому что не желал связываться с богатеями. Ну и потому что сразу же бросил ее в мусорное ведро.

Кеннета же не отпускало безумное любопытство, так что уже вечером он незаметно выудил визитку и спрятал в карман, чтобы прочесть содержимое в своей квартирке-студии. Каково же оказалось удивление парня, когда он прочел на визитке собственное имя.

Под звуки гудящего компрессора холодильника Кеннета тут же как холодной водой окатило: мысль, что полиция вышла на него, заставила тело покрыться потом. Протерев лоб тыльной стороной ладони, он раскрыл шторы, чтобы запустить в квартиру немного света. Окна выходили на грязный внутренний двор и небольшую забегаловку, откуда всегда пахло жиром и прогорклым маслом.

Некто предлагал Кеннету хорошенько подзаработать, если он явится в назначенное время по нужному адресу как доброволец социального эксперимента. Пока Дональд платил около полутора сотен за машину, этот некто обещал «хорошую пятизначную сумму».

Кеннет не без сожаления обернулся на раскладушку, старый телевизор и тот самый шумный холодильник, – единственную мебель, что находилась в студии.

Легкие деньги были его слабостью, поэтому, как бы Кеннет не пытался спрятаться от манящего предложения, ворочаясь на скрипящей раскладушке, утренняя боль в боку и холодный сэндвич оказались последней каплей.

Полдень. Огромный особняк. И Кеннет, бедный парень из трущоб. Парень, которого теперь вел по коридорам камердинер самого виконта Портмана.

Внутреннее убранство и масштаб дома Кеннет мог только представлять, потому что с самого порога ему завязали глаза.

Путь казался бесконечным, а тишина, стоящая в доме – мертвой. Они подошли к лестнице, ведущей вниз. Со слов прислужника, они держали путь в кабинет мистера Портмана. Очень холодный и сырой кабинет.

Когда повязка оказалась снята, а сам камердинер поспешил скрыться, Кеннет наконец смог увидеть то, что прежде назвали кабинетом. По виду просторная комната больше напоминала подвал или бункер, находящийся под домом: голые каменные стены серого цвета, торчащая с потолка желтая лампа, моргающая раз в несколько минут. И мужчина, стоящий к нему спиной. Виконт.

Происходящее начинало не на шутку пугать Кеннета, но виду он не подавал. В любом случае, ему сейчас были нужны деньги.

– Сколько мне заплатят? – без излишней скромности поинтересовался он у Фредерика. В визитке обещали хорошую сумму за участие в эксперименте.

– Ты будешь жить без нужды, – загадочно ответил тот, оборачиваясь. В его пугающе бесцветных, как вода в граненом стакане, глазах показался странный огонек.

Не отрывая взгляд от виконта, словно от опасного зверя, Кеннет наблюдал, как тот медленно закатал рукава белой рубашки, и с трепетом коснулся пальцами медальона на шее. Одного из тех, куда помещали фото на память. Но открывать его не стал.

А потом дело окончательно запахло жареным: Фредерик решил пристегнуть сбитого с толку юношу к креслу, напоминающему электрических стул, толстыми кожаными ремнями. Оно стояло посреди помещения, прямо под единственным источником света. В руках виконта, как по волшебству, блеснула игла шприца.

– Один укол, – Фредерик щелкнул пальцем по стеклянному цилиндру с темной жидкостью. – Ты ничего не почувствуешь.

Кеннет дернулся в попытке освободить руки, но ничего не вышло. Происходящее точно не входило в его планы и, кажется, совсем не напоминало социальный эксперимент. Когда Фредерик начал приближаться, он повторил попытку, вложив в нее больше сил. Ремни скрипнули, но руки остались в плену.

Кеннет успел лишь нервно сглотнуть перед тем, как игла проткнула кожу на руке. Содержимое шприца попало в кровь. Кеннет почувствовал резко подкативший жар, ладони, лоб и ступни его тут же взмокли. Виконт же загадочно улыбнулся, но спросить что-то парень не успел – силуэт Фредерика становился все мутнее, язык немел. Кеннет потерял сознание.

Очнулся он в том же месте, голова раскалывалась, глаза болели от света, обрывки минувших событий не складывались. Рядом с креслом, на полу, стоял таз с водой и тряпкой, а под ногами обнаружилась лужа из высохшей рвоты. Пленнику стало дурно. Он взглянул на свои по-прежнему связанные руки, кожа на них сделалась мертвенно белой.

Никто не планировал освобождать прикованного пленника ни когда он очнулся, ни на следующий день. Уже тогда Кеннет начал сомневаться в том, что выберется из подвала особняка.

Первый день в черепушке будто что-то шелестело, словно поставили пластинку с белым шумом. Никто не спускался проведать пленника, как не спускался и чтобы напоить или хотя бы накормить. От обильного потоотделения ощущалось обезвоживание, а во рту сохло. Наверное, тряпкой протирали его лоб, или отмывали ту лужу рвоты, чтобы в помещении не воняло

На второй день уже знакомый прислужник принес на подносе несколько тарелок с обедом. Покормив Кеннета с ложки, он молча ушел, будто и не слыша вопросы и мольбы.

Вместе с шумом в голове появился неутолимый голод, затмивший жажду и не унимающийся даже после здорового куска ростбифа и четверти яблочного пирога. Живот не урчал, но мысль «еще» зудела как комариный укус. «Еще! Еще! Еще!», – начинало нервно кричать нечто в его голове, когда Кеннет пытался не думать о еде.

На пятый день он оставил попытки выбраться из плена, перестал горланить просьбы о помощи. Чувствовать себя стал ни к черту, появилась слабость, а шум дифференцировался в с трудом различимые фразы. Теперь, когда нечто внутри него требовало пищи, Кеннет мог отвечать, чтобы тот наконец заткнулся, однако, все было безрезультатно. Кеннет ел, и оттого теряющий силы организм провоцировал рвотные позывы.

Теперь Фредерик спускался к своему подопытному дважды на дню, так Кеннет отмерял промежутки времени, потому что часов в подвале не оказалось. Виконт вечно напевал что-то под нос, мелодию, напоминающую колыбельную или какую-то детскую песенку, записывал результаты осмотров пленника, а затем, довольно хмыкнув, уходил восвояси.

Спустя неделю одержимость и безумие Фредерика растворились вместе с личностью Кеннета. От прежнего метателя ножей не осталось ничего. Нечто поглотило его разум, мысли и волю, получив контроль над телом. Он все еще был там, настоящий Кеннет, теснился с огромным, черным, злобным чудовищем, вечно ненасытным и теперь жаждущим не просто пищи, а крови, но сам был настолько мал и ничтожен, что состоял только из коротких обрывков воспоминаний о былой жизни.

Следующим днем Фредерик притащил в подвал стеклянную пробирку и кусок веревки. Он закатал рукав своей рубашки слегка дрожащей рукой, сделал из веревки жгут и, достав из нагрудного кармана маленький шприц, ввел иглу в свою вену.

Кеннет молча наблюдал, как багровая жидкость заполняет резервуар, он слышал, как часто и нетерпеливо дышит его тело, подобно оголодавшему псу, пускающему слюни на кусок мяса в застекленной витрине. Чувствовал он и свое безволие перед лицом этой неимоверной силы тягой.

Когда содержимое шприца перетекло в высокую колбу и виконт поднес ее к губам пленника, нечто заставило тело дернуться в попытке дотянуться до вязкой субстанции. Не имея возможности достать, оно лишь облизывалось и скрежетало зубами.

– Все идет по плану, – ликуя, пропел Фредерик, опрокидывая колбу в открытый рот Кеннета.

Тени любят кровь, запах ее напоминает им запах акации, оттого так привлекателен и манящ, а вкус ее для них сладок, словно мед.

Несомненно, первой новообращенный должен опробовать кровь хозяина, чтобы укрепить связь, так гласил гримуар, страницы которого Фредерик успел прочесть и запомнить до того, как гаденыш Рэйган выкрал ее.

Подкармливать тень поначалу требовалось ежедневно, когда же связь окрепнет, тварь достаточно выпускать на «прогулку». Соединенная с создателем кровью она будет возвращаться вновь и вновь к тому, кто ее породил.

Виконт выполнил все ровно так, как было изложено в гримуаре. Впервые у него получилось, а значит, изложенное внутри – не вымысел. Он привязал к себе тень и теперь мог использовать ее, чтобы воскресить крошку Пегги.

Такое желанное возвращение дочери, фото которой он бережно носил с собой все эти годы было так близко, но Фредерика не отпускала одна единственная мысль: та девчонка-медиум, которую привел Стив. Они обвели его вокруг пальца, так глупо и непозволительно. Гилберт поплатился за это. Но сделал ли в свое время то, что от него требовалось, Мюррей? Следовало проверить раз и навсегда.

– Найди ее. И, если девчонка жива, я хочу, чтобы ее жизнь превратилась в кошмар, – Фредерик принес в подвал стеклянную колбу, ту, что хранил в ящике своего кабинета, и, подняв крышку, извлек из нее детскую розовую заколку.

Он жаждал отмщения за ложь, жаждал быть вершителем чужих судеб, а девчонка, которая могла ускользнуть, не вписывалась в его планы. О нет, он не желал убивать ее так легко, за долгие годы это успело наскучить. Фредерик всегда любил красоту и изящество, и потому сиротка Стива должна стать одной из жертв ритуала. Жертвой номер шесть, золотой серединой в великом деле.

Стоящее перед виконтом существо, в прежнем бывшее человеком, поднесло заколку к носу, вдыхая резкий аромат кожи, попкорна и меда.

Фредерик хотел, чтобы перед глазами девчонки снова пронесся тот день, когда она заявилась в его особняк, он предвкушал ее страх и упивался своей властью.

Но по иронии судьбы плану виконта не суждено было сбыться. Первым, кого вспомнила девчонка в пустом ночном переулке, оказался Гилберт.