Флешка на прощание
Утро в маленькой комнате Амалии началось с тревожной тишины — такой оглушающей, будто весь дом разом перестал дышать.
Она проснулась внезапно, почти с болью, и первой мыслью стало — пусто.
Пустая половина кровати. Холодные простыни. Тишина, в которой что-то исчезло навсегда.
Тревога вспыхнула внутри, как искра в сухой траве:
"Он уехал. Даже не попрощался?"
Сердце сжалось в кулак, и не дожидаясь ответа, она босиком бросилась к соседней двери. Резким движением распахнула — и замерла. Чемодан у порога. А он — стоял у шкафа, ловко и сосредоточенно складывая футболки, будто не было никакой трагедии, будто сегодня — просто понедельник.
Пэйтон. С его мягкими, кудрявыми волосами, блестящими в утреннем свете. С той самой улыбкой, которой он раньше сводил её с ума.
— Рыжик, ты чего такая? Перепугалась? — его голос тёплый, лёгкий, как будто между ними — не зияющая пропасть.
— Я... подумала, ты уехал. Без слов. Без прощания, — голос дрожал, предательски выдавая её страх.
Он улыбнулся шире, спокойно, как будто его уход — всего лишь короткая командировка.
— Ну что ты. Я бы обязательно попрощался с тобой.
Попрощался. Это слово хлынуло в её грудь, как ледяная вода. Она внимательно смотрела, как его руки привычно, спокойно, уверенно пакуют вещи. Как будто собирался он не в новый мир, а просто на пару дней.
— Родители дома? — выдохнула она, будто пытаясь найти точку опоры.
— Нет. В командировке.
— Ну и хорошо, — чуть улыбнулась, словно это было хоть каким-то утешением.
Он подмигнул ей:
— Если опять начнётся эта старая песня про "уходи из дома", звони. Я им напомню, чей он на самом деле.
Она улыбнулась в ответ, но улыбка таяла быстрее, чем успевала появиться. Всё внутри скручивалось от мысли: через пару часов его не будет.
Пэйтон делал вид, что всё — к лучшему. Он хотел нового старта, другой жизни, громкой карьеры... Но, чёрт возьми, не хотел всего этого без неё. Без её веснушек, без вспышек гнева и слёз в полголоса. Без своей Рыжика.
Но жизнь решила иначе.
⸻
Аэропорт пах расставаниями — металлический звон голосов, шуршание чемоданов, запах кофе и чужих тревог.
Пэйтон уже прошёл регистрацию. Амалия стояла в стороне, глядя, как он медленно уходит — друг, брат, любовь. Всё сразу. И всё — мимо.
— Ну что, Рыжик, прощаемся? — Он протянул руки.
Она шагнула в объятия, крепко. Как будто от этого зависело, останется ли хоть что-то в ней живым. Слёзы предали её — они скользнули по щекам, пока он нежно, почти извиняясь, вытирал их пальцами.
— Ну не плачь, прошу. Я не могу на это смотреть.
— Не буду... — прошептала она, прикусив губу, но голос всё равно дрогнул.
Он достал из кармана маленькую флешку.
— Послушай дома, ладно? Это... тебе.
Она сжала её в ладони, чувствуя, как предчувствие сжимает горло.
Он сделал шаг. Второй. А потом — резко вернулся и поцеловал её.
Не робко. Не на прощание. А так, как целуют один раз в жизни. Когда больше не будет "потом". Когда мир становится беззвучным — и остаются только губы, дыхание и сдержанный вздох.
— Прости, Рыжик, что не понял раньше, как сильно я тебя люблю, — прошептал он.
И исчез в толпе.
Дома она поставила флешку в ноутбук. В папке с названием «Для неё» — один единственный трек.
Она нажала «Play».
Знакомая гитарная мелодия. Его голос.
И с первыми строчками — всё внутри разломилось.
Я ненавидел — честно, срывалось на крик,
Каждый жест, каждый смех — раздражал напрямик.
Эти волосы — пламя, как вызов всему,
Эта дерзкая нежность — как боль по уму.
Эти странные шутки, веснушки, глаза,
Что сияли, как будто назло — в никуда.
Эта вечная сила, что шла напролом...
Я смотрел и сгорал. Но молчал — как закон.
Я смеялся ей в спину, когда было жгло,
Но один на один — почему-то не шло.
Я ломался внутри от её простоты,
От того, что она не боялась мечты.
А потом...
Я узнал, что она влюблена.
Я сказал: «Молодец».
И сдержался. Сполна.
Я был рад — как бы должен. Я был будто герой.
Но внутри... всё сгорело. Ведь это не я был с ней. Не я, а другой.
Я злился — на неё, на себя, на весь свет.
Почему не я рядом? Почему — мой портрет
Она рвёт, как ненужный, из сердца — во тьму?
Почему не меня выбрала? Почему?
Я её ненавидел.
Я ей не был родным.
Но когда она плакала —
Я сходил с ума, как один.
Её слёзы — мой крах. Мой конец. Моя суть.
Я хотел убежать — но не мог повернуть.
Я ругался с собой, я твердил: "Не влюбись!"
Но когда её не было — рушилась жизнь.
Я не понял, когда всё пошло к чертям,
Когда тишина без неё — стала криком внутри.
Может, в ту ночь, когда молча сидели в окне,
И мне вдруг не хватило... тепла на щеке.
Я был тем, кто молчал, когда должен был петь.
Я был тем, кто ушёл, когда можно было греть.
Я был тем, кто не верил, пока не ушло.
А теперь — всё во мне. Каждый вдох — про неё.
И если б вернуть, пусть бы снова — с нуля,
Я бы выбрал все ссоры, все «бесишь», «уйдя».
Я бы выбрал все взгляды, где злость и огонь —
Только б знать, что хоть раз...
Я был у неё — не чужой.
Каждая строчка была как удар. И как признание. И как просьба: "Прости меня. Пожалуйста. Люби."
Амалия слушала — и слёзы текли без пауз.
Любовь. Такая сильная, настоящая. Но поздняя. Слишком.
Он уехал.
Он признался.
И теперь она осталась с этим — одна.
Единственное что она смогла написать это:
— я послушала...
И больше ничего.
Ни "вернись", ни "я тоже". Только три слова — тёплые и беспомощные. В них было всё: боль, прощание и — надежда?
Амалия снова включила песню. И ещё раз. И снова.
Каждая нота — как ожог. Каждое слово — как прикосновение, которого не будет.
«Иногда самые важные слова мы говорим слишком поздно. А иногда — молчим, что бы их сохранить живыми...»