Перед тем как исчезнуть
Осень шла по нервам, как лезвие.
Серое небо, промозглый воздух, вечный холод в груди — казалось, всё вокруг сговорилось, чтобы добить то, что и так держалось из последних сил. И если раньше дом Пэйтона был просто мрачным — теперь он стал кошмаром.
Каждый день Амалия слушала, как за стенами — снова ссора. Опять крик. Треск посуды. Сухой, выученный наизусть рёв Эндрю, беспощадный, как удар в грудь.
А потом — гробовая тишина.
Молчание, в котором пряталась боль.
Амалия не слышала шагов, не слышала слёз. Только знала — там стоит Пэйтон. С каменным лицом. С пустыми глазами. С вопросом в голове: «Почему он меня ненавидит?»
Но ответа не было.
Никогда.
Он стал исчезать. Уходить молча, надолго. Возвращался злой. Раздражённый. Его злость была не на кого-то — она просто не помещалась внутри.
Под руку попадали все. Эли, друзья, Амалия.
Он отталкивал её, выгонял. Кричал, будто хотел, чтобы она ушла и никогда не вернулась.
Но она оставалась.
Потому что знала — за этим гневом прячется не монстр, а измученный мальчишка, который просто больше не может.
Прошла неделя.
Семь вечеров без него.
Семь бессонных ночей, где каждый шорох казался шагами, каждая вибрация телефона — его сообщением.
Пусто.
Пэйтон исчез. Как будто испарился.
Амалия чувствовала, как в груди растёт страх: «А если не вернётся?»
И вот, когда надежда почти потухла — сообщение.
«Зайди в кафе, где мы обычно сидим»
Она не думала. Не чувствовала холода. Просто бежала. Сердце стучало так громко, что казалось — его слышат прохожие.
Он стоял у входа. Курил.
Тот же взгляд, те же черты. Но в нём было что-то другое.
Он не вернулся. Он прощался.
Амалия кинулась к нему, сжала в объятиях — сильно, как будто хотела склеить этим объятием всё, что треснуло между ними. Он обнял в ответ. Молча. Долго.
— Где ты был? Почему не отвечал? Ты... ты хоть понимаешь, как я...
— Прости, рыжик... — голос был мягким, почти отстранённым. — Мне нужна была пауза. Я задыхался.
Они сели за их столик. Тот самый, у окна. Когда-то там было тепло.
Сегодня — прощально тихо.
— Я переезжаю, Амалия, — выдохнул он. — В Нью-Йорк.
Слова повисли в воздухе.
Она моргнула. Несколько раз. Потом будто осела. Сердце застыло.
— Что?.. — голос дрогнул. — Пэй, ты... ты же шутишь?
— Нет. Я... не могу больше оставаться в этом доме. Он убивает меня.
Эндрю, его крики, упрёки... Я больше не справляюсь. Я расстался с Эли. Предложил ей поехать со мной — она отказалась. А я... я должен выбрать себя. Либо я уеду, либо останусь — и просто исчезну здесь.
«Он уезжает... Он действительно уезжает...»
Голова Амалии гудела от боли. Слёзы сжигали глаза, но она улыбнулась. Сквозь дрожь, сквозь надлом. Потому что он — главное. Его спасение важнее её сердца.
— Я поняла тебя, Пэй... Ты правильно поступаешь...
Она хотела сказать больше.
Не уезжай. Пожалуйста. Я не смогу без тебя.
Но горло перехватило. Слёзы сорвались, как капли дождя на стекле — тихо, беззвучно.
Он обнял её, прижал к себе, как будто боялся, что она исчезнет, если отпустит.
— Прости, рыжик... Я не хочу оставлять тебя. Но если останусь, я перестану быть собой.
Позже они были у него дома. Купили пиццу, чипсы, газировку, всякую ерунду. Прятались от реальности в приставке. В еде. В дурацких шутках.
— Ну и каково это — снова проиграть великому Пэйтону, повелителю джойстика и бессмысленных понтов? — хохотал он.
— Каково? — фыркнула она. — Хуже, чем слушать твои шутки про мой рост.
— Эй! Я говорил, что ты миниатюрная. Это мило. Ты в метро можешь бесплатно проехать как ребёнок!
— А ты — в психушку бесплатно попасть. У нас с тобой всё по скидке, да?
— Ну всё, рыжая, сейчас я за себя не ручаюсь!
Они оба смеялись. По-настоящему. Впервые за долгое время. Но за этим смехом пряталась боль, которую они не могли выговорить.
«Он уедет... и не узнает...» — думала она, глядя на знакомую комнату.
Запах его духов. Сигаретный налёт на стенах. Его голос.
Эта комната знала всё: их смех, ссоры, объятия. И теперь она будет знать, как выглядит прощание.
Он выключил приставку. Посмотрел на неё.
— Амалия... Я... благодарен тебе. За всё. Ты — единственный человек, кто остался. Несмотря на весь мой... хаос. Ты приняла меня.
Помнишь, я сказал, что у тебя никчемные веснушки?
Я врал.
Веснушки на твоём лице — как звёзды. Я бы рассматривал их всю жизнь.
Она не ответила. Просто подошла, обняла. Молча.
Слишком больно. Слишком нежно.
— Ты... ты умеешь быть милым, оказывается, — прошептала она.
— Милым?.. Рыжик, я тебе почти в любви признался!
Они засмеялись. Но уже тише. Слабее.
Эту ночь они не спали.
Сидели рядом. Болтали о детстве, мечтах, страхах.
И каждый час напоминал: времени всё меньше.
Никто не сказал «не уезжай».
Никто не сказал «я люблю тебя».
Но между строк — они оба это кричали.
«Иногда самый громкий крик — это молчание тех, кто уходит, так и не сказав всего.»