Мой сводный кошмар

Утро было обычным. Именно этим и раздражающе прекрасным.
Солнце лезло в окна, как наглый сосед с вопросом: «Ну что, будешь жить или как?»
Амалия скинула одеяло и выругалась — на себя, на мир и на ворох грязной посуды.

Кухня встретила её холодной плиткой, кучей кастрюль и криво стоящей кружкой с надписью "Not Today, Satan".
Сатана сегодня был в отпуске, так что уборка легла на неё.

Пока она мыла пол, воняя хлоркой на весь дом, где-то за окном щёлкнул замок — Пэйтон ушёл на работу. Он оставил кружку с допитым кофе и тёплый след своей рубашки на спинке стула.
Амалия вздохнула.
Как будто всё возвращалось на круги своя. Только сердце с этой мыслью было не согласно.

После уборки она приготовила простой обед: омлет, овощи, чай. Поставила в термос — пусть поест, когда вернётся.
Потом, свернувшись у окна, позвонила Авани.
Разговор шёл ни о чём: про преподавателя, у которого был фетиш на шрифты, и про тётю, у которой третий муж убежал с водителем.
Пока болтали, Амалия рисовала — лёгкие эскизы, птицу, чашку, своё лицо с кривой челкой.
Но всё равно, в каждом штрихе пряталась чья-то тень. Он.

Вечером хлопнула входная дверь, и дом наполнился шагами.

Пэйтон зашёл на кухню с лицом, будто его ударили весной по голове. Улыбка была до ушей. Настоящая, не та, что он натягивал раньше.

— У кого праздник? — прищурилась она, облокотившись на стол. — Или наконец-то повысят зарплату на заводе по упаковке депрессии?

— А, нет, — рассмеялся он, кидая рюкзак. — Просто... я, кажется, влюбился.

У неё внутри всё... перевёрнулось. Как вода в бутылке, когда кто-то резко её встряхнул.

— Да ну? Кто жертва?

— Девушка с работы. Новенькая. Зовут Эли. Она с Техаса, носит очки и такие свитера, как будто вышла из книжного клуба по "Маленьким женщинам". Но блин, когда она говорит про искусство, у меня мурашки. Она смотрит в глаза, как будто знает, что ты думаешь, и даже не осуждает.
Пэйтон рассказывал много — как она любит кофе без сахара, как рисует на бумажных стаканах, как однажды засмеялась в самый неподходящий момент и покраснела.

Амалия шутила. Вяло, но старалась:

— Не забудь предупредить, что ты иногда читаешь гороскопы и разговариваешь с уточкой.

Он рассмеялся. А она пыталась не смотреть на него слишком долго.

"Он твой брат. Лучший друг. Он имеет право на счастье. Ревновать его — бессмысленно. Может, и мне пора найти кого-то... кого-то не его."

Но внутри всё горело. Не от злости — от ощущения, что её самый тёплый человек теперь греет кого-то другого.

Вечером он ушёл на свидание.
А она осталась в саду.

Пахло свежескошенной травой и прохладой.
На коленях блокнот, в пальцах — карандаш.
И снова, снова, снова — его лицо.

Она пробовала нарисовать дом, дерево, девушку с завязанной косой — но пальцы отказывались. Только Пэйтон. Его глаза, его щетина, его дурацкая улыбка.

"Может, это просто привычка?" — думала она. — "Просто... близость. Просто забота. Просто мой человек. Просто..."

Нет. Не «просто».

Он вернулся после полуночи. Пахло духами её, той девушки .Улыбался.

— Ну, как прошло?

Он рассказывал всё — как Эли пригласила его на крытую галерею, как смеялась, как посмотрела на него, когда он сказал, что не верит в идеальные семьи.

Амалия слушала.
Смотрела на его губы.
Старалась не слышать их смысл.

Он вдруг хмыкнул:

— Я надеюсь, ты в меня не влюбилась. А то я не могу на два фронта — у меня и так голова кругом.

Она засмеялась. Притворно.

— Да ну, ты чего. В кого ещё? Только в кошку соседки. Глянь, как хвостом вертит.

Они ужинали вместе. Он хвалил:

— У тебя, кажется, гены домработницы. Всё блестит. Или ты просто хлоркой душилась?

— Хотела отпугнуть твою новую пассию, — отрезала она, и оба рассмеялись.

Ночью она не могла уснуть.

Сквозь приоткрытую дверь слышен был голос.
Он разговаривал по телефону.
Нежно. Мягко. Тихо.

"Эли, ты такая... я даже не знал, что у меня внутри что-то ещё осталось. С тобой хочется быть лучше."

Амалия встала.
Надела наушники.
Включила Lana Del Rey — голос, как шелест по сердцу.

Села за стол.
Открыла блокнот.
И снова — его лицо. Раз за разом.

Под ним — дурацкие, честные, слишком настоящие фразы:

«Ты — мой кофе без сахара. Горький, но нужный»
«Если бы можно было выключить чувства — я бы не хотела»
«Ты — как дом. В котором кто-то уже живёт»

Амалия закрыла блокнот, прижала его к груди и посмотрела в окно.
За стеклом был сад.
Ночь.
И мир, в котором Пэйтон был счастлив.

И она молча решила:
если его счастье — не она,
она всё равно останется рядом.
Пусть даже только в его блокноте — как фон, как плечо, как тень.

Прошло три дня.

Каждое утро начиналось одинаково:
Пэйтон спускался на кухню с глупой улыбкой, садился напротив Амалии, и за кружкой кофе начинал свой рассказ.

— А вчера она показала мне свою коллекцию пленочных фотографий. Боже, Ам, это просто искусство. Чёрно-белая плёнка, зёрнистость — у меня мурашки.
— Она такие блинчики жарит... я не знал, что у кого-то руки могут пахнуть ванилью.
— Она сказала, что я смешной. Представляешь?

Амалия резала омлет.
Молча.
Слушала.
Медленно ела, запивая водой. Каждый его рассказ был как наждачка по коже.

И в одно утро... она не выдержала.

Вилка со звоном упала на стол.
Она резко подняла голову, глаза — прямые, усталые.

— Да хватит про неё говорить. Бесишь.

Тишина.
Как будто воздух вышел из комнаты.

Пэйтон застыл с кружкой в руке. Его лицо вытянулось. Он будто искал во всём этом шутку. Но не нашёл.
Глаза метались:
«Это что сейчас было?»
«Я что-то сделал?»
«Я её обидел?»

Амалия уже ушла, оставив за собой запах подгоревших тостов и горечь несказанного.

В комнате она рухнула на кровать, спрятав лицо в подушку.

Что это было?
Почему?
Зачем?

Она почти открыто... призналась? Или это просто нервы?

— Боже, что я творю...

Стучали в дверь.
Осторожно, неуверенно.

Пэйтон стоял в дверях её комнаты, с приподнятой бровью и этой дурацкой полуулыбкой, которой он обычно разряжал напряжение.

— Эй. Всё-таки... что это было на кухне?

Амалия медленно подняла голову с подушки. Неуверенность царапала грудную клетку изнутри.

— Я же сказал, — прошептала, — просто устала.

— Ты никогда не швыряешь вилки, когда просто устала, — спокойно возразил он. — Ты обычно молча превращаешься в черепаху и исчезаешь в себе. А тут — бум, вилка на весь дом. Что-то случилось?

Она отвела взгляд. Заметила, как её пальцы вцепились в край одеяла. И тогда выстрелила первая ложь, самая простая, самая удобная.

— У меня... типа... парень появился.

Пауза. Она чуть не закашлялась от собственной неестественности.

— Ну, мы просто общаемся. Немного. Но... как бы... он странный. То пропадает, то пишет. Я не понимаю, что он от меня хочет, и... — она замолчала, не зная, что ещё придумать, чтобы это звучало хоть каплю правдиво.

— Парень? — Пэйтон оживился, сел на край кровати. — Серьёзно? И ты мне не рассказала?

— Да блин, потому что это вообще ни о чём! — вспыхнула она, стараясь, чтобы это звучало раздражённо, а не как паника. — Я сама не знаю, куда это идёт.

Он наклонился к ней ближе, глаза прищурены, как у кота перед прыжком.

— Знаешь что? А давай сделаем так. Устроим двойное свидание. Я, ты, Эли... и твой красавчик. Посидим где-нибудь, расслабимся. Ты увидишь, как он себя ведёт в компании. Если будет фигово — я подам тебе знак, и мы оба сольёмся. У меня в этом стаж.

— Что? — она чуть не выронила подушку. — Нет, ну... ты же мой брат. Это будет странно!

— Пф. Я просто скажу, что мы... знакомые. Коллеги по фотостудии, не знаю. Только не называй меня "братиком", прошу. А то он подумает, что у нас дома культик.

Он засмеялся, и этот смех зацепил её где-то внутри — где раньше было спокойно, а теперь колотилась об стенки зависть, обида и нежность.

— Слушай, ну... может, — выдохнула она. — Почему бы и нет?

Он улыбнулся, взъерошил ей волосы, и ушёл с ощущением, что помог. Что всё наладил.

Амалия осталась одна.

И как только за ним закрылась дверь, её улыбка развалилась, будто была вырезана из бумаги.

Где она достанет парня за пару дней?
Кого приведёт? Соседа из парадной? Парня из продуктового? Чувака из чата доставки?
Нет. Это тупо. Всё тупо.

Она посмотрела на себя в зеркало. Глаза — красноватые. Губы прикушены. А внутри... хаос.

"Ты сама напросилась. Хотела играть — играй. Хотела делать вид, что у тебя всё прекрасно — пожалуйста. Только почему от одной его фразы про давай вместе погуляем хочется орать?"

Она рухнула обратно в подушки. Сердце стучало так, будто её кто-то вывел на сцену голой.

Он влюбился. По-настоящему. Глубоко. С душой.

А она...
А она даже не может признаться себе, что каждый его взгляд в сторону Эли колет по венам.
Что каждый его рассказ звучит как плевок в её сторону.
Что она больше не просто сестра — она человек, который хочет быть замеченной, но боится собственной тени.

Она села на кровати, вытерла глаза, взяла блокнот.

Страница. Лицо Пэйтона.
Надпись под ним:

"Ты рассказываешь мне о ней, потому что веришь, что я просто сестра. Но я больше не могу быть только ею."

«Я улыбаюсь тебе — чтобы ты не заметил, как я тону в каждом твоём слове о ней»