Мой сводный кошмар

Проходили дни. Не недели, не месяцы — всего несколько дней, но они казались ей вечностью.
С того самого вечера, когда Пэйтон перестал выходить из комнаты, всё в доме будто остановилось. Как кадр на паузе.

Каждый вечер Амалия возвращалась с курсов — усталая, но с тёплым огоньком внутри. Она училась видеть мир по-новому: свет, тени, движения, лица. А дома её снова встречало одно и то же — недовольные лица родителей и закрытая дверь, за которой, как будто растворился человек.

Пэйтон. Брат, который всего несколько дней назад шутил, смеялся, дразнил её за пятна на объективе.
Теперь — тишина. Никаких шагов, голосов, даже музыка — одна и та же, тянущаяся как пустая улица под дождём.

Она пыталась.
— Пэй, ну выйди. Я знаю, ты там. Пошли хотя бы прогуляемся.
Ответа не было. Только звук закрытого мира за дверью.

Родителям было всё равно. Они только кидали взгляды и фразы на ходу:
— Пусть сидит. Меньше проблем.

Амалия не могла так.
Она оставляла ему еду. Писала сообщения. Садилась у его двери и просто сидела. Иногда час. Иногда два.
Иногда ей казалось, что он тоже сидит там, за дверью, и слушает, просто не может сказать ни слова.

Когда курсы закончились, она будто выдохнула впервые за долгое время.
На руках — диплом. Настоящий, с её именем.
На душе — ощущение победы. И надежда: вот сегодня он точно выйдет.

Она зашла в магазин. Купила шоколадный торт — тот самый, который Пэйтон однажды назвал «единственным смыслом жизни». Взяла бутылку дешёвого вина. Может, разделим этот день вместе?

Дома снова — отъезжающие родители. Очередная командировка. И на удивление — облегчение.
Без их тяжёлых голосов и упрёков дом становился хоть немного тише.

Душ. Чистая одежда. Волосы, слегка ещё влажные, падали на плечи.
Она набрала Авани.

— Алё, фотокорреспондент года на связи! — весело сказал голос в трубке.

— Прикинь, я закончила. Диплом в руках. Он настоящий, а я нет — я до сих пор не верю.

— Ну всё, теперь будешь ловить звёзды на плёнку и продавать снимки за миллионы.

— Сначала поймаю Пэйтона, он уже какой день прячется. Я купила торт. Вино. Надеялась, может, сегодня он...

На том конце помолчали. Потом:

— Ты, как всегда, борешься одна. Но ты — крепче, чем кажешься.

— Я просто не могу его бросить. Даже если он сам себя уже почти бросил.

На кухне пахло жареным. Она готовила ужин, думая о том, что добавила бы в кадр сейчас: мягкий свет лампы, дым от сковородки, её лицо в отражении окна.

Подошла к его двери. Постучала.

Музыка внутри резко оборвалась.

— Пэй... я получила диплом. Сегодня праздник. Выйди... ну, просто посидим. Я не буду ничего спрашивать. Выпьем по бокалу... торт, помнишь?

Молчание.

Она подождала. Ещё постояла. Потом села поужинать одна. Вина так и не открыла.

Перед тем как выйти в магазин, снова подошла к его двери.

— Я за сигаретами и энергетиком. Возьму тебе что-нибудь?

Никакого звука.

В какой-то момент она подумала: а есть ли он там вообще? Или осталась только оболочка, прячущаяся от всего живого?

Улицы были окутаны закатом. Золото на асфальте, отблески неона на лицах прохожих.
Амалия шла, и каждый шаг — будто вспоминал тот день, когда они с Пэйтоном гуляли с новой компанией. Когда он смеялся. Живой, лёгкий.

Что с ним стало?

В магазине она взяла две пачки сигарет и четыре банки энергетика. На кассе — дурацкий брелок в форме камеры. Купила. Просто так.

Вернувшись домой, она не сразу поняла, что изменилось.
В кухне горел свет.

Он сидел. За столом. Смотрел в стакан с водой, будто пытался найти в нём ответы.
Мешки под глазами. Плечи опущены. Ни одной эмоции.

— Пэй... ты вышел... — выдохнула она, ставя пакет на стол.

Он посмотрел на неё. И в этом взгляде — не пустота. А удивление.
Будто он тоже не верил, что она ещё рядом.

— Пошли в сад. Покурим?

Она не ответила. Просто достала сигареты и пошла за ним.

Сад был темнее, чем обычно. Воздух — прохладным, с запахом сырости и ветра.

Они сели на качели. Зажгли сигареты.
Пэйтон говорил негромко. Монотонно. Будто не слова, а слои внутри него наконец начали отползать наружу.

— Я устал. Всё достало. Эти упрёки, обвинения. Я двадцать три года держу всё в себе.
Он никогда не говорил, что гордится мной. Ни разу.
А я всё делаю сам. Не беру ни копейки. Плачу за дом. Не жалуюсь.
Но ему этого мало. Всё время: «Ты алкоголик», «Ты бесполезен»...

Он опустил взгляд.

— И самое тупое — я всё ещё жду. Жду, что он скажет хоть раз: «Ты мой сын».

Амалия молчала. Слушала. И чувствовала, как каждое его слово — как лезвие по сердцу.

— После того, что он сделал маме... измены, побои... я всё равно хочу его одобрения. А он вчера сказал, что мне лучше бы умереть.
И я подумал... может, правда?

Она не знала, что сказать. Просто взяла его за плечо и прижала к себе.
Без слов.
Просто дала ему право быть слабым.
И когда его слеза упала ей на плечо — она не сдвинулась.

Так они сидели. В тишине. В сигаретном дыму. Среди старых качелей и молчаливых звёзд.

— Пэй... — наконец сказала она. — Ты лучший сын, каким только может быть человек. Просто твой отец не видит. Или не умеет. Но ты — не виноват в этом.

Он смотрел ей в глаза. Усталый. Настоящий.

— Спасибо тебе, рыжик... Если бы не ты — я бы точно подох.

Позже, на кухне, он впервые улыбнулся. Настояще. Тепло.

— Ну что, фотокоролева, диплом отстояла. Теперь ты официально можешь фотографировать, как я ем.

— Только если потом этот кадр продадут за миллионы.

— Или на обложку журнала «Деградирующие мужчины. Январский выпуск».

Они смеялись. Он ел. Она смотрела на него, как на самое ценное фото, которое нельзя потерять.

— И да... спасибо, что ты всё это время таскала еду. И вообще — была. Прости, что отталкивал.

— Я понимаю. Иногда легче молчать, чем объяснять.

Оставшуюся ночь они бродили по городу
Улица встретила их влажным воздухом, шелестом крон и щёлкающими фонарями. Город был будто в состоянии паузы — редкие машины, спешащие таксисты, и люди, у которых не хватило сна или счастья, чтобы быть дома.

— Знаешь, — сказал Пэйтон, засунув руки в карманы, — если бы ты не вытащила меня, я бы, наверное, стал частью этой стены. Местные бы рисовали на мне граффити. «Здесь жил унылый тип».

— Или: «Не трогать — депрессия в стадии цветения», — подхватила Амалия, шмыгнув носом.

Они шли, не спеша. Он в серой толстовке с капюшоном, она в свободной куртке с камеры на ремне через плечо.

— Подожди, — вдруг сказал он и резко свернул в круглосуточный магазин.
— Хочу купить что-нибудь абсолютно бесполезное. Для души.

Вышел через пару минут с журналом «Любовь и Судьба» и резиновой уточкой.

— Что это за комбо? — удивилась она, смеясь.

— Уточка для ванны, чтобы терапевтически наблюдать, как она уходит в омут, а журнал — чтобы окончательно потерять веру в человечество.

Он шлёпнул журнал по ладони и перелистал страницы.

— Так... «Гороскоп любви. Узнай, чего ждать в июне». Амалия, ты кто у нас?

— Рыбы.

— Значит так... «Будьте осторожны с огненными знаками, возможно эмоциональное выгорание или секс в непредсказуемом месте».

Она прыснула от смеха.

— Подожди, а ты кто?

— Я Лев. Прямо из зоопарка семейных разочарований.

— Что там тебе пишут?

Он прищурился, гримасничая:

— «Львы, отпустите ситуацию. Не бойтесь открыться тому, кто рядом — возможно, вы давно ходите вокруг своего счастья».

Он закрыл журнал, сделал пафосную мину.

— Всё, мы должны поцеловаться. Так написано.

— Поцелуй уточку. Она тебя хотя бы не оттолкнёт.

Он притворно вздохнул.

— Эх. Даже уточка отвернулась.

Вернулись они ближе к полуночи. Ноги гудели, лица светились. Амалия сняла кроссовки и бросила в Пэйтона подушкой.

— Выбирай фильм. Только не депрессняк, прошу.

— Ща, найду шедевр.

Он остановился на старом боевике, где главгерой в кожаной куртке спасал мир и женщин одновременно.

— У меня ощущение, что у него больше геля на голове, чем у всей страны воды.

— Это потому что у него главная суперсила — влажный взгляд, — заметила она, подтянув ноги на диван.

— Стоп. Смотри, сейчас он скажет: «Я не герой. Я просто мужчина с прошлым».

На экране герой именно это и сказал. Амалия прыснула.

— Ты что, читал сценарий?

— Я — сценарий, рыжик. Родился с драмой внутри.

Пэйтон пустился в импровизированный дубляж.

— «Я не могу тебя любить, потому что моё сердце уже давно на подработке у скорой помощи».

— «Но, Маркус, ты же спас мой котёл от взрыва!» — подхватила Амалия.

— «Котлы — это моя слабость. Особенно когда они молчат и смотрят, как ты ешь мармелад».

Они смеялись. До слёз. До боли в животе.

Потом пришла пауза. В которой слышно было только, как идёт фильм, и как тихо за окном шуршит ночь.

— Спасибо, что вышел, — сказала она, положив голову ему на плечо. — Я уже думала, что больше не услышу твоих дебильных шуток.

Он замолчал. Потом тихо добавил:

— Я и сам думал, что больше не услышу свой голос.
Ты... вытянула меня, Рыжик. По-настоящему.

Она не ответила. Только сжала его руку.

На экране главный герой наконец целовал свою любовь под дождём.
Пэйтон вздохнул:

— Ну да... у меня только сигареты, вино и сестра, которая бьёт подушкой.
Кино врёт.

— А я тебе завтра прищепку в подарок куплю. Всё равно драмы много — будет, чем рот закрывать.

Ночь закончилась где-то под утро. Они уснули на одном диване, под пледом, с пустой коробкой от пиццы и журналом, развернутым на статье «Как понять, что ты наконец дома».

«Иногда спасение приходит не в белом пальто, а с пачкой сигарет и тупыми шутками, в тот самый момент, когда ты почти решил исчезнуть.»