Мой сводный кошмар

Утро не суетилось. Оно тянулось лениво, будто само сомневалось, стоит ли наступать. Луч света скользнул по щеке Амалии, когда она медленно открыла глаза. Постель рядом была пуста. Пэйтона, как всегда, уже не было.

— Рано ушёл, — пробормотала она, машинально трогая рукой прохладную подушку. — Наверное, опять на работу. Или просто сбежал от этого дома. Понимаю.

Она встала, обмотала себя тёплым халатом и направилась в ванную. Душ смыл остатки сна, и вместе с ним — лёгкое напряжение перед сегодняшним днём. Сегодня на фотокурсах обещали моделей. Настоящих. Настроенных. И — если повезёт — вдохновляющих.

Но Амалия не волновалась. Это была её территория. Камера — продолжение руки. Объектив — окно в то, что чувствует она, и что редко говорят люди вслух.

После завтрака, в коридоре, она столкнулась с Эндрю. Его глаза метнули в неё ледяной взгляд. Он ничего не сказал, только сжал губы и прошёл мимо.

Амалия осталась стоять, будто ударили.
— Что с ним случилось? — подумала она. — Он всегда был... странный, но не враждебный. А теперь... как будто я виновата, что родилась.

Но времени размышлять не было. Её ждал свет, кадры, творчество.

Фотостудия жила ожиданием. Световые стойки, суета, кофейные стаканчики. Амалия почувствовала, как по венам зашуршало вдохновение.

Моделью оказался парень лет двадцати с чем-то, спортивный, ухоженный, с чуть смущённой, но обаятельной улыбкой. Остин. Он позировал уверенно, но без пафоса, и это ей нравилось.

Камера щёлкала, как пульс. Амалия полностью отдалась процессу, забыв про Эндрю, про мать, про шумные стены дома. Остин чувствовал её темп, ловил сигналы, двигался легко, будто в танце.

Когда всё закончилось, она вышла на улицу с чувством лёгкости — как после удачного спектакля.

— Эй! Амалия! Подожди! — голос догнал её. Остин. Он подошёл, немного запыхавшийся.

— Да, Остин? Что-то случилось? — она улыбнулась.

— Нет, наоборот. Хотел сказать спасибо. Ты... у тебя талант. Ты не просто фоткаешь — ты видишь.

— Спасибо. Я стараюсь.

Он улыбнулся шире:
— Слушай, может, сходим в кафе? Через пару часов? Просто... поболтаем. Не как модель и фотограф, а просто... люди?

Она на секунду замерла. В голове мелькнуло: Винни. Парк. Тёплый вечер, холод внутри.

Но она стряхнула это.
— Хорошо. Давай.

Дома привычно кричали. Эндрю гремел голосом по всему дому, Гретта швыряла реплики, Пэйтон спорил, обороняясь. Амалия кралась, как тень, надеясь проскользнуть незаметно. Но...

— Амалия, подойди сюда, — сказала мать, не глядя.

Девушка поставила рюкзак, как щит, между собой и кухней.

— Ходишь на свои глупые курсы, лучше бы мне помогала, — продолжала Гретта. Голос — злой, уставший, как будто мир ей что-то должен.

Вчера она говорила, что сожалеет. Сегодня — будто всё заново.
Амалия не ответила. Просто ушла в комнату.

Тишина там была недолгой — вскоре в дверь постучали. Появился Пэйтон. На удивление — спокойный. С бутылкой воды и с какой-то ленивой полуулыбкой.

— Можно к тебе? Не переживай, не жаловаться пришёл. Устал от их... брачного ринг-шоу.

— Заходи. Только не садись на блокнот, я его вечно теряю, — она показала на кровать.

Он сел, вытянул ноги.
— Удивительно, как быстро можно устать от двух человек,  Гретта подаёт реплики как в дешёвой драме, а Эндрю... у него талант превращать любую тему в лекцию по обвинению.

— Угу, особенно по теме «Как ты никчёмен — часть сто один».

— Бинго, — фыркнул он. — Знаешь, я иногда думаю, что если бы он записывал свои монологи, мог бы заработать на подкасте «Убей мотивацию с Эндрю».

Амалия рассмеялась.
— Ну, хоть ты юмор не потерял. А вообще... я сегодня иду в кафе.

— Серьёзно? С кем?

— С Остином. С тем, кого фоткала.

— О-о-о. Новый красавчик на горизонте? Признавайся, он лучше меня?

— Не льсти себе. Таких, как ты, не делают больше. Я иду ради... беседы.

— Ага, и ради его ямочек на щеках. Я понял, всё понял.

— Пэйтон!

Он поднял руки, смеясь:
— Ладно, ладно. Но если будет странным — сразу пиши. Приду и спасу, изображу ревнивого брата.

— Даже если ты скорее психованный сосед, чем брат.

— Но самый обаятельный, согласись.

Она закатила глаза, но улыбка осталась.

Кафе оказалось уютным, с тёплым светом и ароматом ванили. Остин уже ждал у окна.

— Привет, — сказал он, вставая. — Рад, что пришла.

Они заказали капучино и чизкейк с вишней. Разговор закрутился вокруг фотографии.

— У тебя в кадре ощущение — будто человек живой, будто вот-вот скажет что-то, — говорил Остин, откусывая десерт. — Я даже забыл, что позирую.

Амалия слушала, наблюдая за ним. Он был лёгким, весёлым. Он говорил искренне. Но... иногда замолкал, как будто боролся с мыслями. И в его взгляде появлялась тень.

Она не знала, что именно — но что-то в нём было странным

Когда Амалия вернулась домой, было тихо. Подозрительно. Из комнаты Пэйтона доносились... женские голоса и явно не учебные разговоры. Амалия закатила глаза.

— Ну конечно, как же без этого.

Она прошмыгнула в комнату, схватила блокнот и вышла в сад. Лист бумаги сразу принял форму. Линии ложились одна за другой. Его лицо. Его глаза.

— Он просто друг... Просто Пэйтон... — шептала она. Но откуда это тепло в груди?

Позже, уже под вечер, она увидела, как незнакомая девушка выскользнула из дома. На кухне Пэйтон пил воду и читал что-то на телефоне.

— Я же просила предупреждать, когда у тебя кто-то. Это... ну, не очень приятно.

Он посмотрел на неё с хитрой улыбкой:
— Прости-прости. Больше не буду. Почти.

— Я серьёзно, Пэйтон.

— Рыжик, я всё понял. А ты как? Как твой кавалер?

— Он не кавалер! Просто... парень с фотосессии. Мы говорили о фотографии. Он милый, но... что-то в нём странное. Не пойму что.

— Может, просто у него тараканы хорошо замаскированы. Или он агент ФБР. Или бывший иллюзионист. Кто знает?

— Ты дурак.

— Ну, хоть не скучный, — подмигнул он.

Они немного поболтали, и каждый ушёл к себе. Но ночь на этом не закончилась.

Около полуночи раздался тихий стук.

— Рыжик, ты не спишь? — голос был мягкий, почти детский.

— Уже нет. Что случилось?

Он вошёл, сел рядом. На этот раз без шуток. Просто сидел, глядя в пол.

— Не могу спать. Тут тихо. А там — слишком громко. Можно просто... посидеть?

— Конечно.

Они молчали. Иногда молчание — самый глубокий разговор.

Утро началось не с солнца, а с крика.

— Амалия! — голос Эндрю раздался из кухни, жёсткий, раздражённый. — Почему снова раковина полная? Ты когда начнёшь нести хоть какую-то ответственность?

Амалия, ещё не умывшись, открыла дверь своей комнаты и встретилась взглядом с отчимом. Он стоял с чашкой кофе, словно собирался обрушить на неё всю вину мира.

— Я  вообще то вчера убирала, это вы за вечер насобирали.Это не мой бардак, — ответила она спокойно, но в груди уже сжималось. Разговор только начался, а уже хотелось исчезнуть.

С другой стороны кухни раздался голос Гретты,
— Вот именно, все приходят и уходят как хотят. Ни помощи, ни уважения.

— Я вам, может, официантка или что? — не выдержала Амалия. — Или вы просто с утра сцены устраиваете, потому что без этого не можете нормально пообщаться?

Пэйтон, всё это время сидевший за столом с чашкой кофе и видом потерянного кота, тихо сказал:

— Давайте кто-нибудь кинет в кого-нибудь тарелкой, и на этом закончим утренний спектакль?

— Не лезь, Пэйтон! — бросила Гретта.

Он тяжело вздохнул и ушёл, не допив кофе. Амалия вскоре сделала то же самое, захлопнув за собой дверь, будто отрезала эту токсичную атмосферу.

Остин написал в середине дня:

«Привет! Есть желание прогуляться? Снова кофе и разговоры — но в этот раз без фотиков»

Амалия колебалась. После утреннего театра ей хотелось просто лечь и не вставать. Но с другой стороны... уйти — всегда звучит лучше, чем оставаться.

Они встретились у станции метро и пошли пешком через центральный парк. Остин был уже не таким скромным, как в первый раз. Он шёл с лёгкой походкой, смотрел в глаза, флиртовал, но... не так, как она ожидала.

— Я тебе рассказывал, у меня было много девушек. Я вообще как-то притягиваю странных, — усмехнулся он, глядя на воробья на лавке. — Одна, помню, вела себя как актриса, а в постели была как... ну, манекен.

Амалия вздрогнула.
— Извини, что?

— А другая была огонь — прям вулкан. Но ревнивая до ужаса. Психовала, когда я просто немного флиртовал с официанткой.

Он продолжал, смеясь, будто это были байки, а не личная история.

Амалия шла рядом, глядя куда-то вдаль.
Почему ты мне это рассказываешь? Зачем? Я тебе не подруга-психолог. И точно не судья твоим постельным подвигам.

Внутри было неловко, холодно. Вроде бы погода тёплая, но в душе — сквозняк.

Они попрощались натянуто. Остин предложил "повторить как-нибудь", но Амалия уже знала — повтор будет вряд ли.

Вернувшись домой, она услышала знакомую мелодию. Гитара. Мягкие ноты, почти печальные, будто кто-то разговаривал без слов.

Она постучала и, не дождавшись ответа, приоткрыла дверь. Пэйтон сидел у окна, с гитарой на коленях. Когда она вошла, он резко спрятал тетрадь под подушку.

Она это заметила. Но промолчала.

— У тебя красиво получается, — сказала она тихо.

Он кивнул. Без улыбки. Глаза — немного усталые.

— Как Остин? — спросил он, не глядя на неё.

— Странно. Он... рассказывал о бывших. О том, какие они. Даже... какие они в постели были.

Пэйтон молча кивнул, не произнеся ни слова. И это — было страннее, чем если бы он начал шутить.

— А ты чего такой молчаливый? Обычно уже пошутил бы, придумал что-то.

Он посмотрел на девушку, после опустил глаза в пол и сказал:

— Мама уехала. На три месяца. В Европу. И, чёрт, я скучаю. Пусть мы и не каждый день созваниваемся.Но когда она рядом, даже стены не такие тяжёлые.

Амалия подошла ближе, села рядом на кровать.

— Тебе её не хватает. Это нормально. Особенно, когда вокруг всё... такое.

Он посмотрел на неё, и в этот момент она увидела не того уверенного парня, не подшучивающего брата — а просто мальчика, которому больно.

— Мне иногда кажется, что я никому тут не нужен. Что они просто делят вину за всё, что в нас не получилось, и кидают её друг в друга, — сказал он.

Она взяла его за руку.

— Ты нужен. Ты не один. Я здесь.

Он обнял её. Медленно, крепко. Не как друг. Не как брат. А как человек, у которого не осталось слов, кроме этого жеста. И в этом объятии была какая-то необъяснимая тоска. Будто прощание. Или мольба: Останься. Пойми. Будь рядом.

Амалия прижалась ближе, и в груди опять закрутились бабочки.
Нет, это не просто дружба. Не просто Пэйтон. Что-то меняется. Уже изменилось.

Пэйтон закрыл глаза и подумал:
Почему с ней так спокойно? Почему я боюсь отпустить это тепло, как будто за ним ничего не останется?

Они сидели долго. Без слов.
А слова были уже не нужны.

Пэйтон вздохнул, откинувшись на спинку кровати. В руках он всё ещё держал гитару, но уже не играл — струны стихли, а вместе с ними и тишина в комнате становилась глуше.

— Спасибо, что слушаешь меня, — тихо сказал он, не глядя на Амалию. — Не перебиваешь. Не даёшь советов, которых не просили. Просто... сидишь и есть.

Она улыбнулась краем губ.
— Иногда это самое сложное — просто быть рядом.

— Ты знаешь, — он вдруг сел ровно, положив гитару в сторону, — я с детства привык к стенам. Знаешь, каким? Которым всё равно. Холодным. Молчаливым. Родители, школа, люди вокруг. И ты вечно либо должен быть сильным, либо смешным. Всё остальное — слабость.

Он поднял глаза.
— А с тобой не надо. Не надо доказывать, что я не лузер. Что я не потерянный. Не алкоголик. Не чужой. С тобой просто... можно быть. Понимаешь?

В груди у Амалии сжалось что-то тёплое. Он впервые говорил настолько искренне, не прикрываясь смехом или сарказмом.

Она кивнула, не доверяя голосу.

Пару минут они сидели в молчании, а потом Амалия встала.
— Сейчас приду.

Пэйтон посмотрел ей вслед, сдвинув брови.
— Она так всегда уходит в туман, — пробормотал себе под нос. — Только не исчезни совсем, рыжик.

Спустя минуту она вернулась... с бутылкой вина и двумя стаканами.

— Это что, у нас теперь терапия по-взрослому? — усмехнулся Пэйтон, взъерошивая волосы. — Ну ты даёшь. Надеюсь, ты хотя бы не принесла сыр, как в кино.

— Нет. Но есть крекеры из шести пачек прошлой жизни. Пойдёт?

— А, ну раз так — давай пить за тоску и приставку, — он вытянул геймпады из ящика. — Сейчас покажу тебе, как умирают герои.

— Или как ты проигрываешь девчонке, — хмыкнула Амалия, усаживаясь на кровать.

Они налили себе вина. Первый глоток — тёплый, терпкий. Словно согревал изнутри. Смех быстро вернулся в комнату, вместе с подколками, звуками битв с экрана, и шутками, будто ничего плохого в жизни не происходило.

Но в глубине глаз Пэйтона что-то не исчезало. Что-то, что он пытался скрыть вином и весельем.

Она особенная. Не такая, как все. Не такая, как те, кто меня бросал, игнорировал, строил. Она умеет слушать. Умеет быть.  Она может быстро успокоить, вернуть к жизни просто находясь рядом.И каждый раз, когда она смеётся, у меня внутри будто хрустит лёд... и становится тепло.

Он смотрел на неё, краем глаза, когда она наклонялась, смеясь над тем, как его персонаж в игре провалился в воду. Он хранил каждый звук её голоса в голове. Он не мог объяснить, но каждый её взгляд будто приоткрывал какую-то часть его, которую давно никто не трогал.

И в этот момент — как по заказу — дверь распахнулась.

— Вы что, совсем уже?! — влетела Гретта. За ней — Эндрю, мрачный как туча. — Алкоголь?! Снова ты, Пэйтон? Ты решил окончательно споить её?

— Минуточку, — начала Амалия, вставая. Лицо её было спокойным, но глаза — ледяными. — Я купила вино. Я принесла его. Я пью его. Он ни при чём.

— Ага, конечно, — Гретта фыркнула. — Он на тебя влияет, ты не замечаешь. Сводит тебя с ума, тащит на дно.

Амалия медленно подошла к двери... и захлопнула её прямо перед их лицами.

Щёлк.

Она вернулась на кровать.
— Ну что, давай, покажи мне, как ты проигрываешь ещё раз, легенда гейминга.

Пэйтон смотрел на неё, приподняв брови.

— Рыжик, ты только что провела один из самых крутых выходов в истории бытовых ссор.

— Я репетировала. В душе. Целых две недели.

Они смеялись. Смеялись так, как смеются только те, кто устаёт от тяжести мира, но находит кусочек счастья в комнате с гитарой, вином и выключенным светом.

Позже, когда бутылка была почти пуста, а приставка — отключена, Амалия медленно легла рядом.

— Всё. Я выключаюсь, — пробормотала она, заползая с ногами под плед. — И не вздумай писать песни про меня, понятно?

— Поздно, рыжик, уже три строки в голове, — пробормотал он в ответ, но она уже засыпала.

Пэйтон остался лежать, смотрел в потолок, чувствуя, как от вина слегка кружится голова. Но гораздо сильнее кружилась она. Её дыхание. Её тепло.

И вдруг — сквозь сон, она повернулась, прильнула ближе, уткнулась носом в его плечо и обняла его, тихо, почти на автомате.

Сердце Пэйтона дрогнуло.

Он замер. Несколько секунд просто смотрел на неё. Губы приоткрылись, будто хотел что-то сказать. Но вместо слов — лишь тишина. Он медленно поднял руку... и обнял её в ответ. Осторожно. Бережно.

Если бы кто-то сейчас спросил, что мне нужно... я бы сказал — ничего. Только это. Только она. Только этот момент.

Он прикрыл глаза.
И в этом объятии было всё: защита, боль, благодарность и что-то, от чего сжимается грудь.

Нежность. Настоящая. Неподдельная.

«Ты как тишина, в которой становится слышно сердце»