Рыжик ошибка любви
После разговора с отцом всё внутри Амалии будто выгорело. Не было ни злости, ни слёз, ни мыслей. Только глухая, болезненная пустота. Каждое слово, сказанное им, открыло трещины, где раньше была уверенность, где жили её собственные верования. Теперь мир стал плоским, серым — как гудение телевизора, когда нет сигнала.
Днём она едва вставала. Молча сходила на кухню. Приготовила еду — по привычке. Как робот. Пэйтон пару раз заглядывал, шутил что-то про «зомби в доме», но на этот раз даже его подколы не доходили. Они словно проходили мимо её ушей, оставляя пустое место, где раньше были смех и лёгкие разговоры. Вокруг неё была тишина, и эта тишина стала её единственным другом.
К вечеру вернулись Гретта и Эндрю. Привычно строгая, с лёгким ароматом дорогих духов, с шумным входом, как всегда. Гретта, словно ничего не случилось, поставила сумочку на полку и холодно спросила:
— Ужин приготовлен?
— Да, — ответила Амалия ровно, без эмоций. Каждое слово было как крик в пустоту.
Собрались за столом все, включая Эндрю и Пэйтона. Казалось бы, обычный вечер. Смех, небольшие разговоры, даже Пэйтон отпустил пару не таких уж язвительных шуток. Даже Амалия заставила себя немного улыбнуться. Но под поверхностью всё бурлило. Рана, только что открытая, не могла быть заглушена словами.
И всё бы закончилось спокойно, если бы не одно мимолётное замечание Гретты:
— Вот только не растяни этот свой «декрет художницы». Серьёзные дела мимо проходят, пока ты тут в своих «псевдоэмоциях» варишься.
Секунда. Две.
Амалия замерла. Ложка дрогнула в руке. Пэйтон поднял взгляд от тарелки. Эндрю слегка напрягся. Это было начало конца.
Амалия медленно повернулась к матери.
— Что ты сказала?
— То, что слышала. Хватит уже делать из себя жертву. Все живут дальше. И ты тоже должна. А не валяться в кровати, как...
— Как кто, мама? Как ты? Когда ты разрушила две семьи, а теперь притворяешься, что ты здесь — жертва обстоятельств?
Тишина.
Пэйтон поднялся со стула. Эндрю поставил вилку. Гретта даже не моргнула.
— Амалия, не надо устраивать сцен...
— Сцену? — её голос взлетел на октаву. — СЦЕНУ? Ты врёшь мне с детства! Рассказывала сказки про отца, выставляла себя святой, а он оказался тем, кто пытался сохранить хотя бы остатки семьи, пока ты — ты — трахалась с чужим мужем!
— Амалия, заткнись!
— Нет! Я больше не заткнусь!
Она встала, отодвинув стул так резко, что тот чуть не упал.
— Я всю жизнь думала, что ты просто строгая. А ты просто лгунья. Холодная, эгоистичная, бездушная... Ты предала и его, и меня. Всех.
— Это не твоё дело! — Гретта повысила голос, впервые теряя самообладание.
— Это моё всё! Потому что ты — моя мать. И ты выжгла всё, во что я верила!
Пэйтон подошёл, пытаясь взять Амалию за руку.
— Эй, Рыжик, давай выйдем, а?
— НЕ ПРИКАСАЙСЯ! — крикнула она в бешенстве.
Эндрю уже стоял рядом, пытаясь встать между ними.
— Амалия, прошу, хватит.
— Нет! — кричала она, срываясь. — Вы все — соучастники! Все молчали! Все делали вид, что это нормально!
— Амалия... — прошептала Гретта. — Ты не понимаешь, о чём говоришь.
— Нет, понимаю. Лучше, чем когда-либо.
И знаешь, мама?.. Мне больше нечего терять. Особенно тебя.
Её голос сорвался. Она резко развернулась, вылетела из кухни и поднялась наверх, грохнув дверью так, что посуда в шкафах задрожала.
Тишина.
Пэйтон тяжело выдохнул и сел обратно.
— Ну, мамаша... — тихо выдавил он. — Даже я так не умею поджигать людей.
Эндрю потер лицо руками. Гретта сидела молча, в глазах — не страх, не раскаяние. Просто... растерянность. И никто больше ничего не сказал.
Но не успел грохот двери стихнуть, как из кухни, почти с воем, выбежала Гретта. На её лице уже не было маски хладнокровия — только ярость, разочарование и уязвлённая гордыня.
Она поднялась по лестнице почти бегом, распахнула дверь в комнату дочери с таким звуком, будто сейчас вырвет её с петель.
— А ну стой, я с тобой не закончила!
Амалия, стоявшая спиной, вздрогнула, но не обернулась. Слёзы текли по щекам, дыхание сбивалось. Её трясло. Но она молчала.
— Ты думаешь, ты тут самая пострадавшая, да? — закричала Гретта. — Да ты хоть знаешь, как мне с этим жить было?
— Ты сама это выбрала, — прошептала Амалия, не поворачиваясь.
— Я понимаю, ты сейчас злишься, — начала Гретта тихо, немного наигранно спокойно. — Но тебе не стоило задавать ему те вопросы. Ты же знаешь, он будет всё перекручивать.
— Он ничего не перекручивал. Он просто... сказал правду.
Пауза. Гретта нахмурилась.
— Правду? А ты с каких пор так уверена, что знаешь, где правда, а где ложь?
— С тех пор как ты врала мне всю жизнь, — прошептала Амалия. — Я всегда была на твоей стороне. Всегда. А ты...
Гретта сделала шаг вперёд.
— Ты ничего не понимаешь. Ты видишь только картинку: папа хороший, мама злая. Это так удобно, правда?
— Нет.
Амалия подняла на неё глаза. В них было что-то новое — ледяное спокойствие.
— Я знаю, что всё сложнее. Но ты могла хотя бы... не делать из меня идиотку. Я заслуживала знать. Я — не маленькая.
Гретта стиснула губы. Потом отвела взгляд.
— Ты и вправду не маленькая. Вот только ведёшь себя... как обиженная девчонка. Я делала всё, чтобы тебе было хорошо. Я тянула нас одна. Не он. Не твой герой в костюме с запахом дорогого парфюма.
— Я не просила тебя это делать одна.
Амалия встала.
— Ты просто не дала мне выбора. Не дала ему — шанса. Ты отрезала нас от правды. А теперь хочешь, чтобы я это приняла?
Гретта смотрела на неё, молчала... а потом вдруг вспыхнула.
— А знаешь что?! Мне тоже не всё нравилось! Не нравилось, как он сбросил тебя мне на шею.
Амалия замерла.
— Что ты сейчас сказала?
Гретта вдруг поняла, что сказала вслух. Сделала шаг назад, но уже не могла остановиться.
— Я устала. Я не железная. Я не хотела ребёнка. Не хотела тебя. Просто так вышло, понятно?!
Тишина. Плотная, вязкая, почти душная.
Амалия смотрела на неё, будто впервые в жизни.
— Ты меня не хотела... — голос сорвался. — Ты...
— Да! Не хотела. И что теперь?! Я была молодая, и я не знала, как жить, а он... Он просто радовался твоему появлению. А я осталась, без карьеры и личной жизни.
Гретта развернулась и вышла, как буря — не закрыв за собой дверь. Как будто хотела, чтобы её слова остались эхом в стенах комнаты. Чтобы это звенело. Чтобы болело.
Амалия не закричала. Не ударила кулаком в стену. Она просто села обратно на пол, закрыв лицо руками. Слёзы текли не с истерикой — с пустотой. Это был не плач. Это был... крах.
Минут через десять дверь приоткрылась. Осторожно, почти шёпотом.
— Эм... Рыжик?
Пэйтон. Он вошёл на цыпочках. В руках — бутылка воды и какая-то шоколадка. Положил их рядом и присел напротив.
— Ну, не могу сказать, что это был мой любимый выпуск семейных разборок... но, чёрт... финал у вас — прям как в трагедии.
Он попытался улыбнуться. Но, увидев её заплаканное лицо, опустил голову. Помолчал.
— Она сказала тебе это в лицо? — тихо спросил он.
Амалия еле кивнула, не отрывая взгляда от пола.
— Ну... тогда я официально признаю: твоя мама — чемпион по моральному дзюдо. Это надо уметь — так вывернуть чужую душу и уйти, как будто за хлебом сбегала.
Он попытался засмеяться, но звук застрял в горле.
— Слушай, — сказал он уже другим тоном, серьёзным. — Ты не обязана это принимать. Её слова — это... не ты. Поняла?
Амалия наконец подняла глаза.
— А что, если... если это правда? Что я была ошибкой?
— Ошибкой? — Пэйтон хмыкнул. — Знаешь, у нас у всех «ошибки» в крови. Но если уж на то пошло...
Он сел рядом и взъерошил ей волосы.
— ...то ты, Рыжик, самая рыжая и упрямая ошибка, которую я когда-либо видел.
И, между прочим, одна из немногих, ради кого я вообще бы вошёл в чужую комнату, да ещё с шоколадом. Это уже почти признание в любви, если что.
Амалия фыркнула сквозь слёзы.
— Ты идиот, Пэйтон.
— Слышу это почти каждый день. Но сегодня — особенно приятно.
Он обнял её одной рукой, не слишком крепко, почти неловко. Она не сопротивлялась. Просто сидела рядом. Дышала. И впервые за весь день — не чувствовала себя одинокой.
Ночь наступила медленно, как будто даже небо боялось дотрагиваться до дома, в котором только что рухнула ещё одна часть чужой жизни.
Амалия лежала в темноте, закутавшись в одеяло, но ощущение безопасности не приходило. Слова матери не просто застряли в голове — они разрезали мысли, как бритвы.
«Я не хотела тебя...»
Словно эхо, они повторялись раз за разом.
Вдруг — тихий стук в дверь.
— Ты не спишь, рыжик?
Без разрешения, как всегда, Пэйтон вошёл и стал в дверях, будто неуверен, стоит ли заходить.
— Если пришёл просто поиздеваться — дверь справа, — устало пробормотала Амалия.
— А если я притворюсь, что забыл у тебя зарядку и задержался тут случайно на полтора часа?
Он уселся в кресло, закинув ногу на ногу.
— Да ладно тебе, я ж переживаю. По-своему. Через издёвки.
Она села на кровати, прижав подушку к груди.
— Ты когда-нибудь чувствовал, что тебя вообще не должно было быть? Что ты — ошибка?
Пэйтон прищурился.
— Ну, я же Пэйтон. Очевидно, ошибка природы. Но ты — нет, рыжик. Ты... как это... выбилась из брака. Премия судьбы. Побочный эффект любви на одну ночь.
— Очень мило, спасибо, блин.
Она вытерла лицо рукавом.
— Я просто не понимаю. Почему так тяжело быть любимой? Я ведь не прошу многого, правда. Я просто хочу, чтобы люди, которые мне дороги, говорили мне правду, чтобы я могла доверять им... хотя бы немного. Я хочу чувствовать, что меня видят, слышат, что я не просто чья-то ошибка, чья-то жертва. Я — я. И вот... я не знаю, как с этим быть. Я устала от этой лжи, от этих игр, от этого всего.
Она села на кровати, прижав подушку к груди.
— Ты когда-нибудь чувствовал, что тебя вообще не должно было быть? Что ты — ошибка?
Пэйтон прищурился.
— Ну, я же Пэйтон. Очевидно, ошибка природы. Но ты — нет, рыжик. Ты... как это... выбилась из брака. Премия судьбы. Побочный эффект любви на одну ночь.
— Очень мило, спасибо, блин.
Она вытерла лицо рукавом.
— Я просто не понимаю. Почему так тяжело быть любимой? Я ведь старалась, всегда. Я верила ей. Я защищала её перед отцом, перед всеми... А она...
— А она тебя подвела.
Голос Пэйтона стал неожиданно мягким.
— Я знаю, каково это — когда те, кто должен быть твоими якорями, только тянут ко дну.
Она посмотрела на него, глаза блестели в полумраке.
— Ты ведь знал, да? С самого начала знал.
— О чём?
— Что она врала. Что моя мать чудовище.
Он пожал плечами.
— Я знал, что ты не хочешь это слышать. Вот и молчал. Хотя, если честно, ты всегда была слишком упрямая, чтобы поверить в чужую версию реальности. Даже если она — настоящая.
Амалия горько усмехнулась.
— Так ты всегда думал, что я тупая?
— Нет, — Пэйтон встал, подошёл ближе, сел на край кровати. — Я думал, что ты слишком хорошая. А это, как показала жизнь, не очень-то и выгодно.
— А ты? — спросила она. — Ты сам когда-нибудь чувствовал себя... ненужным?
Пэйтон на секунду замолчал. Улыбка сползла с его лица.
— Каждый день.
Потом снова усмехнулся. — Но я умею делать вид, что нет. Вот и вся магия.
— Тебя это не бесит?
— Бесит. Но у меня есть гитара, пиво и ты, чтобы сводить счёты со своей психикой через плохие шутки.
Амалия рассмеялась сквозь слёзы.
— Ты — идиот, Мурмаер.
— Но ведь милый идиот, признайся.
Она кивнула, слабо улыбнувшись.
— Спасибо, что зашёл.
— Я всё ещё настаиваю, что пришёл за зарядкой.
— И поэтому сел рядом и слушал мою душераздирающую исповедь?
— Да, и очень жалею. Где мне теперь в три ночи найти психолога, а?
Они засмеялись.
Наконец — искренне.
— Если хочешь, можешь остаться здесь. На полу есть место, — пробормотала Амалия, уже откидываясь назад.
— Пол? Рыжик, ты хочешь, чтобы я умер?
— Ладно, можешь остаться на кресле. Но только если не будешь храпеть.
— Договорились. А если я случайно скажу во сне, что ты мне нравишься — считай, это был кошмар.
— Считай, я тебя задушу подушкой в ответ.
Он закутался в плед, устроился поудобнее, и уже в темноте добавил:
— Знаешь, ты, может, и не планировалась... но без тебя было бы скучновато жить, Рыжик.
Ответа не последовало.
Амалия уже спала.
А Пэйтон, глядя в потолок, всё ещё не понимал, как этот хаос вдруг стал для него домом.
«Тот, кто должен был любить — отверг. Тот, кто должен был ненавидеть — остался.»