Громче музыки
Город жил ночной жизнью — пульсировал неоном, звенел музыкой и ожиданием. Было уже поздно, когда компания вышла из дома: Пэйтон, Амалия, Винни, Авани, Дилан и ещё пара знакомых, имена которых терялись в общем шуме.
Музыка из клуба ощущалась за квартал — низкий, глухой бас качал улицу, как будто подгоняя их шаги. Световые всполохи резали воздух, обещая длинную, пьяную ночь.
Амалия стояла в очереди, кутаясь в кожаную куртку. Улыбка на губах была ленивой, почти насмешливой.
— Идея Авани, — бросила она Пэйтону, — сразу видно: человеку скучно.
Он усмехнулся:
— Да брось, Рыжик. Ты просто любишь делать вид, что ненавидишь веселиться. А потом — пьяная, на танцполе, под Лану Дель Рей.
— Во-первых, это было один раз. Во-вторых, Авани, я же просила никому не говорить, — холодно прищурилась она, метнув взгляд в сторону подруги.
Клуб проглотил их с хрустом: хаос света, плотная, как сироп, музыка, сквозняк тел, запах алкоголя и парфюма. Всё слилось в одно бешеное целое.
Авани вручила ей бокал:
— Расслабься, детка. Хотя бы на одну ночь.
Амалия сделала глоток. Один. Потом второй. И снова — как будто дышать стало легче.
Прошёл час, может, больше — время исчезло. Она смеялась, что-то рассказывала, кого-то обнимала. Лицо было живым, без маски. А Пэйтон то появлялся рядом, то исчезал, возвращаясь с новыми шпильками.
— Ну что, Рыжик, счёт ведёшь? Или уже забыла, как считать? — спросил он, усаживаясь рядом у бара.
— Я в норме. Не то что ты в прошлый раз, — прищурилась она.
— М-м, я хоть красивым был пьяным. А ты? Сейчас как карамельный тортик, у которого вишенка уже отвалилась.
— Пошёл ты, Мурмаер.
— Сюда или сразу на танцпол?
И она засмеялась. Не потому что смешно — потому что хотелось.
Позже. Дом. Снова стены, снова кухня. Все усталые, пьяные. Кто-то на диван, кто-то в кровать. Амалия села на стол, потягивая воду, всё ещё с той лёгкой улыбкой на губах.
Пэйтон появился в дверях. Привычно — опёрся на косяк.
— Ты выносливая. Не ожидал.
— А ты? Раз не танцуешь с мебелью — значит, вырос, — ответила она, раскачивая ногой.
Он сел напротив. Несколько секунд — тишина. Не неловкая. Просто тишина.
— Ты правда думаешь, что я не умею веселиться? — вдруг спросила она.
— Нет. Я думаю, ты боишься, что весело — значит больно. А так — держишься. Безопасная.
Она хмыкнула:
— Философ, блин.
Он не отводил взгляда:
— Потому что трезвым быть больно. А сейчас... можно поговорить, не убивая друг друга.
Пауза.
— Амалия... помнишь, что я тебе говорил?
— Про мой музыкальный вкус?
— Нет. Про родителей. Про то, как всё на самом деле.
Она сжала губы:
— Пэйтон, не начинай.
— Почему ты не хочешь видеть? Мой отец — монстр. А Гретта была всегда. Она не «пришла потом». Она была. Сначала.
Она отвела взгляд, будто от удара.
— Ты пьяный. Ты несёшь чушь. Моя мама не могла... она не...
— Ты была ребёнком, Рыжик. Ты слышала одну сторону. Одну. Этого мало.
— Я знаю её. Она — моя мама! — голос её задрожал. — Я просто... не хочу верить, что это правда.
Он молчал. Слишком долго. А потом встал, подошёл ближе, медленно.
— Не верь. Но знай: я не вру. Я устал от сказок, в которых я — чудовище. Я просто хочу перестать быть чьим-то врагом по наследству.
И в этом моменте она впервые посмотрела на него иначе. Не как на раздражающего хама. А как на кого-то, кого давно и жестоко предали.
— Ладно... — выдохнула она. — Я просто не хочу разрушать то, во что мне хоть чуть-чуть хочется верить.
— А я не хочу разрушать тебя, Рыжик.
Молчание.
Потом, вдруг, она скривилась в знакомой полуулыбке:
— И всё равно ты идиот.
Он кивнул, почти с нежностью:
— Но твой идиот.
Он положил голову на стол. И впервые за долгое время — выдохнул. Настояще, легко.
«Правда - не всегда свет. Иногда это просто, тьма, к которой кто-то был готов, а кто-то нет..»